Б.Л.Пастернак
Доктор Живаго

Кн.1. Ч.1. Пятичасовой скорый.
Кн.1. Ч.2. Девочка из другого круга.
Кн.1. Ч.3. Елка у Свентицких.
Кн.1. Ч.4. Назревшие неизбежности.
Кн.1. Ч.5. Прощанье со старым.
Кн.1. Ч.6. Московское становище.
Кн.1. Ч.7. В дороге.
Кн.2. Ч.8. Приезд.
Кн.2. Ч.9. Варыкино.
Кн.2. Ч.10. На большой дороге.
Кн.2. Ч.11. Лесное воинство.
Кн.2. Ч.12. Рябина в сахаре.
Кн.2. Ч.13. Против дома с фигурами.
Кн.2. Ч.14. Опять в Варыкине.
Кн.2. Ч.15. Окончание.
Кн.2. Ч.16. Эпилог.
Кн.2. Ч.17. Стихотворения Юрия Живаго.
 
Книга вторая. Часть восьмая. ПРИЕЗД


1


   Поезд,  довезший семью Живаго до этого места,  еще стоял на
задних  путях  станции,   заслоненный  другими  составами,  но
чувствовалось,  что связь с Москвою,  тянувшаяся всю дорогу, в
это утро порвалась, кончилась.
   Начиная отсюда открывался другой территориальный пояс, иной
мир   провинции,   тяготевший  к   другому,   своему,   центру
притяжения.
   Здешние люди знали друг друга ближе,  чем  столичные.  Хотя
железнодорожная   зона   Юрятин-Развилье   была   очищена   от
посторонних и оцеплена красными войсками,  местные пригородные
пассажиры    непонятным    образом    проникали    на    пути,
"просачивались",  как  сейчас бы  сказали.  Они уже набились в
вагон,  ими полны были дверные пролеты теплушек, они ходили по
путям вдоль поезда и стояли на насыпи у входов в свои вагоны.
   Эти    люди    были    поголовно   между   собою   знакомы,
переговаривались  издали,  здоровались,  поровнявшись  друг  с
другом.  Они  немного иначе одевались и  разговаривали,  чем в
столицах, ели не одно и то же, имели другие привычки.
   Занимательно   было   узнать,    чем   они   жили,   какими
нравственными и материальными запасами питались,  как боролись
с трудностями, как обходили законы?
   Ответ не замедлил явиться в самой живой форме.

2


   В  сопровождении  часового,  тащившего  ружье  по  земле  и
подпиравшегося им,  как посохом,  доктор возвращался к  своему
поезду.
   Парило.  Солнце раскаляло рельсы и крыши вагонов. Черная от
нефти земля горела желтым отливом, как позолотой.
   Часовой бороздил прикладом пыль,  оставляя на песке след за
собой. Ружье со стуком задевало за шпалы. Часовой говорил:
   -- Установилась погода.  Яровые сеять, овес, белотурку или,
скажем,  просо, самое золотое время. А гречиху рано. Гречиху у
нас  на  Акулину  сеют.  Моршанские  мы,  Тамбовской губернии,
нездешние,  Эх,  товарищ доктор!  Кабы  сейчас  не  эта  гидра
гражданская,  моровая контра,  нешто я стал бы в такую пору на
чужой  стороне пропадать?  Черной кошкой классовою она  промеж
нас пробежала, и вишь, что делает!

3


   -- Спасибо.   Я  сам,  --  отказывался  Юрий  Андреевич  от
предложенной помощи.  Из теплушки нагибались,  протягивали ему
руки,  чтобы  подсадить.  Он  подтянулся,  прыжком  поднялся в
вагон, стал на ноги и обнялся с женою.
   -- Наконец-то. Ну слава, слава Богу, что все так кончилось,
-- твердила   Антонина   Александровна.   --   Впрочем,   этот
счастливый исход для нас не новость.
   -- Как не новость?
   -- Мы всT знали.
   -- Откуда?
   --   Часовые   доносили.   А   то   разве   вынесли  бы  мы
неизвестность? Мы и так с папой чуть с ума не сошли, Вон спит,
не  добудишься.  Как сноп повалился от перенесенного вопнения,
--  не  растолкать.  Есть новые пассажиры. Сейчас я тебя кое с
кем  познакомлю.  Но вперед послушай, что кругом говорят. Весь
вагон  поздравляет тебя со счастливым избавлением. -- Вот он у
меня  какой!  -- неожиданно переменила она разговор, повернула
голову  --  и  через  плечо  представила  мужа одному из вновь
насевших  пассажиров  сдавленному  соседями,  сзади, в глубине
теплушки.
   -- Самдевятов,  -- послышалось оттуда, над скоплением чужих
голов поднялась мягкая шляпа и назвавшийся стал протискиваться
через гущу сдавивших его тел к доктору.
   "Самдевятов",  -- размышлял Юрий Андреевич тем временем. --
"Я думал,  что-то старорусское,  былинное,  окладистая борода,
поддевка, ремешок наборный. А это общество любителей художеств
какое-то, кудри с проседью, усы, эспаньолка".
   -- Ну что, задал вам страху Стрельников? Сознайтесь.
   -- Нет, отчего же? Разговор был серьезный. Во всяком случае
человек сильный, значительный.
   -- Еще  бы.  Имею представление об  этой личности.  Не  наш
уроженец.   Ваш,   московский.  Равно  как  и  наши  новшества
последнего времени.  Тоже ваши столичные, завозные. Своим умом
бы не додумались.
   -- Это Анфим Ефимович,  Юрочка, -- всевед -- всезнайка. Про
тебя слыхал, про твоего отца, дедушку моего знает, всех, всех.
Знакомьтесь.  --  И Антонина Александровна спросила мимоходом,
без выражения:  --  Вы наверное и учительницу здешнюю Антипову
знаете? -- На что Самдевятов ответил так же невыразительно: --
А  на  что  вам Антипова?  --  Юрий Андреевич слышал это я  не
поддержал разговора, Антонина Александровна продолжала:
   -- Анфим Ефимович --  большевик.  Берегись, Юрочка. Держи с
ним ухо востро.
   -- Нет,  правда?  Никогда бы  не  подумал.  По  виду скорее
что-то артистическое.
   -- Отец постоялый двор держал. Семь троек в разгоне ходило.
А я с высшим образованием. И, действительно, социал-демократ.
   --  Послушай,  Юрочка,  что  Анфим  Ефимович говорит. Между
прочим,  не  во  гнев  вам будь сказано, имя отчество у вас --
язык  сломаешь.  --  Да, так слушай, Юрочка, что я тебе скажу.
Нам  ужасно  повезло.  Юрятин-город нас не принимает. В городе
пожары  и  мост  взорван,  нельзя  проехать.  Поезд  передадут
обходом  по соединительной ветке на другую линию, и как раз на
ту,  которая  нам  требуется,  на  которой  стоит Торфяная. Ты
подумай!  И  не  надо пересаживаться и с вещами тащиться через
город  с  вокзала  на  вокзал.  Зато  нас  здорово помотают из
стороны  в  сторону,  пока  по-настоящему  поедем. Будем долго
маневрировать. Мне это все Анфим Ефимович объяснил.

4


   Предсказания  Антонины  Александровны  сбылись.  Перецепляя
свои вагоны и добавляя новые, поезд без конца разъезжал взад и
вперед  по  забитым путям,  вдоль  которых двигались и  другие
составы, долго заграждавшие ему выход в открытое поле.
   Город   наполовину  терялся   вдали,   скрытый  покатостями
местности.  Он лишь изредка показывался над горизонтом крышами
домов,  кончиками фабричных труб,  крестами колоколен.  В  нем
горело одно  из  предместий.  Дым  пожара относило ветром.  Он
развевающейся конскою гривою тянулся по всему небу.
   Доктор и Самдевятов сидели на полу теплушки с краю,  свесив
за  порог  ноги.  Самдевятов все  время  что-то  объяснял Юрию
Андреевичу,    показывая   вдаль   рукою.   Временами   грохот
раскатившейся теплушки  заглушал  его,  так  что  нельзя  было
расслышать.   Юрий  Андреевич  переспрашивал.  Анфим  Ефимович
приближал лицо  к  доктору и,  надрываясь от  крика,  повторял
сказанное прямо ему в уши.
   -- Это иллюзион "Гигант" зажгли.  Там юнкеры засели. Но они
раньше сдались.  Вообще,  бой еще не  кончился.  Видите черные
точки на колокольне. Это наши. Чеха снимают.
   -- Ничего не вижу. Как это вы все различаете?
   -- А это Хохрики горят,  ремесленная окраина.  А Колодеево,
где  находятся торговые  ряды,  в  стороне.  Меня  почему  это
интересует.  В рядах двор наш.  Пожар небольшой. Центр пока не
затронут.
   -- Повторите. Не слышу.
   -- Я говорю,  --  центр,  центр города.  Собор, библиотека.
Наша фамилия, Самдевятовы, это переделанное на русский лад Сан
Донато. Будто из Демидовых мы.
   -- Опять ничего не разобрал.
   -- Я говорю,  -- Самдевятовы это видоизмененное Сан Донато.
Будто из Демидовых мы.  Князья Демидовы Сан Донато.  А  может,
так,  вранье.  Семейная легенда.  А  эта  местность называется
Спирькин низ.  Дачи,  места  увеселительных прогулок.  Правда,
странное название?
   Перед ними  простиралось поле.  Его  в  разных направлениях
перерезали ветки железных дорог.  По  нему семимильными шагами
удалялись,  уходя за  небосклон,  телеграфные столбы.  Широкая
мощеная  дорога  извивалась  лентою,   соперничая  красотою  с
рельсовым путем.
   Она то скрывалась за горизонтом,  то на минуты выставлялась
волнистою дугой поворота. И пропадала вновь.
   -- Тракт  наш   знаменитый.   Через  всю  Сибирь  проложен.
Каторгой  воспет.   Плацдарм  партизанщины  нынешней.  Вообще,
ничего  у  нас.   Обживетесь,  привыкнете.  Городские  курьезы
полюбите.  Водоразборные будки наши.  На перекрестках.  Зимние
клубы женские под открытым небом.
   -- Мы не в городе поселимся. В Варыкине.
   -- Знаю. Мне жена ваша говорила. Все равно. По делам будете
в город ездить. Я с первого взгляда догадался, кто она. Глаза.
Нос.  Лоб.  Вылитый Крюгер.  Вся в  дедушку.  В этих краях все
Крюгера помнят.
   По    концам    поля    краснели   высокие    круглостенные
нефтехранилища.   Торчали  промышленные  рекламы  на   высоких
столбах.  Одна из  них,  два раза попавшаяся на глаза доктору,
была со словами:
   "Моро и Ветчинкин. Сеялки. Молотилки".
   -- Солидная  фирма   была.   Отличные  сельскохозяйственные
орудия производила.
   -- Не слышу. Что вы сказали?
   -- Фирма, говорю. Понимаете, -- фирма. Сельскохозяйственные
орудия  выпускала.   Товарищество  на  паях.  Отец  акционером
состоял.
   -- А вы говорили, -- двор постоялый.
   -- Двор двором.  Одно другому не  мешает.  А  он,  не  будь
дурак,   в  лучшие  предприятия  деньги  помещал.  В  иллюзион
"Гигант" были вложены.
   -- Вы, кажется, этим гордитесь?
   -- Смекалкой отцовой? Еще бы!
   -- А как же социал-демократия ваша?
   -- А она при чем,  помилуйте? Где это сказано, что человек,
рассуждающий по-марксистски,  должен  размазнею быть  и  слюни
распускать?   Марксизм  --   положительная  наука,   учение  о
действительности, философия исторической обстановки.
   -- Марксизм и  наука?  Спорить  об  этом  с  человеком мало
знакомым по  меньшей мере  неосмотрительно.  Но  куда ни  шло.
Марксизм слишком плохо владеет собой, чтобы быть наукою. Науки
бывают уравновешеннее.  Марксизм и  объективность?  Я  не знаю
течения, более обособившегося в себе и далекого от фактов, чем
марксизм.  Каждый озабочен проверкою себя  на  опыте,  а  люди
власти ради  басни  о  собственной непогрешимости всеми силами
отворачиваются от правды. Политика ничего не говорит мне. Я не
люблю людей, безразличных к истине.
   Самдевятов     считал      слова      доктора     выходками
чудака-острослова. Он только посмеивался и не возражал ему.
   Тем временем поезд маневрировал. Каждый раз, как он доезжал
до  выходной  стрелки  у   семафора,   пожилая  стрелочница  с
привязанным к кушаку молочным бидоном,  перекладывала вязание,
которым была  занята,  из  одной руки  в  другую,  нагибалась,
перекидывала диск переводной стрелки и возвращала поезд задним
ходом  обратно.   Пока   он   мало-по-малу  откатывался,   она
выпрямлялась и грозила кулаком вслед ему.
   Самдевятов принимал ее движение на собственный счет.  "Кому
это она?" --  задумывался он.  -- "Что-то знакомое. Не Тунцева
ли?  Похоже --  она. Впрочем, что я? Едва ли. Больно стара для
Глашки. И при чем я тут? На Руси-матушке перевороты, бестолочь
на железных дорогах, ей, сердяге, наверное трудно, а я виноват
и мне кулаком. А ну ее к чорту, из-за нее еще голову ломать!"
   Наконец,   помахав  флагом  и   что-то  крикнув  машинисту,
стрелочница пропустила поезд за  семафор,  на простор пути его
следования,   и   когда  мимо  нее   пронеслась  четырнадцатая
теплушка, показала язык намозолившим ей глаза болтунам на полу
вагона. И опять Самдевятов задумался.

5


   Когда  окрестности  горящего  города,  цилиндрические баки,
телеграфные столбы  и  торговые  рекламы  отступили в  даль  и
скрылись,   и  пошли  другие  виды,  перелески,  горки,  между
которыми часто показывались извивы тракта, Самдевятов сказал:
   -- Встанем и разойдемся.  Мне скоро слезать. Да и вам через
перегон. Смотрите не прозевайте.
   -- Здешние места вы, верно, знаете основательно?
   -- До  умопомрачения.  На сто верст в  окружности.  Я  ведь
юрист. Двадцать лет практики. Дела. Разъезды.
   -- И до настоящего времени?
   -- А как же.
   -- Какого порядка дела могут совершаться сейчас?
   -- А   какие   пожелаете.   Старых   незавершенных  сделок,
операций, невыполненных обязательств -- по горло, до ужаса.
   -- Разве отношения такого рода не аннулированы?
   -- По имени,  разумеется.  А  на деле в  одно и то же время
требуются  вещи,  друг  друга  исключающие.  И  национализация
предприятий.    и   топливо   горсовету,    и   гужевая   тяга
губсовнархозу.  И вместе с тем всем хочется жить.  Особенности
переходного периода, когда теория еще не сходится с практикой.
Тут и нужны люди сообразительные,  оборотистые,  с характером,
вроде моего.  Блажен муж,  иже не йде,  возьму куш,  ничего не
видя.  А часом и по мордасам,  как отец говаривал. Полгубернии
мною   кормится.   К   вам   буду   наведываться,   по   делам
лесоснабжения.   На  лошади,   разумеется,  только  выходится.
Последняя охромела.  А то,  была бы здорова, стал бы я на этой
завали трястись!  Ишь чорт, тащится, а еще машиной называется.
В наезды свои в Варыкино вам пригожусь. Микулицыных ваших знаю
как свои пять пальцев.
   -- Известна вам цель нашего путешествия, наши намерения?
   -- Приблизительно.    Догадываюсь.    Имею   представление.
Извечная  тяга  человека  к  земле.  Мечта  пропитаться своими
руками.
   -- И что же? Вы, кажется, не одобряете? Что вы скажете?
   -- Мечта наивная,  идиллическая.  Но отчего же?  Помоги вам
Бог. Но не верю. Утопично. Кустарщина.
   -- Не пустит на порог,  выгонит помелом и будет прав. Тут у
него и  без  вас  содом,  тысяча и  одна ночь,  бездействующие
заводы,    разбежавшиеся   рабочие,   в   смысле   средств   к
существованию ни  хрена,  бескормица,  и  вдруг  вы,  извольте
радоваться,  принесла нелегкая. Да ведь если он и убьет вас, я
его оправдаю.
   -- Вот видите, вы -- большевик и сами не отрицаете, что это
не жизнь, а нечто беспримерное, фантасмагория, несуразица.
   -- Разумеется. Но ведь это историческая неизбежность. Через
нее надо пройти.
   -- Почему же неизбежность?
   -- Что  вы,   маленький,   или  притворяетесь?  С  луны  вы
свалились,  что ли?  Обжоры тунеядцы на  голодающих тружениках
ездили,  загоняли до  смерти и  так должно было оставаться?  А
другие  виды  надругательства и  тиранства?  Неужели непонятна
правомерность народного гнева, желание жить по справедливости,
поиски  правды?  Или  вам  кажется,  что  коренная ломка  была
достижима в думах, путем парламентаризма, и что можно обойтись
без диктатуры?
   -- Мы говорим о  разном и,  хоть век проспорь,  ни о чем не
столкуемся. Я был настроен очень революционно, а теперь думаю,
что  насильственностью  ничего  не  возьмешь.   К  добру  надо
привлекать добром.  Но дело не в этом.  Вернемся к Микулицыну.
Если таковы ожидающие нас вероятия,  то  зачем нам ехать?  Нам
надо повернуть оглобли.
   -- Какой вздор.  Во-первых,  разве только и свету в окошке,
что Микулицыны?  Во-вторых,  Микулицын преступно добр, добр до
крайности.  Пошумит,  покобенится и размякнет,  рубашку с себя
снимет, последнею коркою поделится. -- И Самдевятов рассказал.

6


   Двадцать   пять   лет   тому   назад   Микулицын  студентом
Технологического  института  приехал  из  Петербурга.  Он  был
выслан сюда  под  надзор полиции.  Микулицын приехал,  получил
место управляющего у Крюгера и женился.  Тут у нас были четыре
сестры Тунцевы,  на  одну больше,  чем у  Чехова,  --  за ними
ухаживали  все  Юрятинские учащиеся,  --  Агриппина,  Евдокия,
Глафира  и  Серафима  Севериновны.  Перефразируя их  отчество,
девиц прозвали северянками.  На  старшей северянке Микулицын и
женился.
   Скоро у  супругов родился сын.  Из  поклонения идее свободы
дурак отец окрестил мальчика редким именем Ливерий. Ливерий, в
просторечии Ливка, рос сорванцом, обнаруживая разносторонние и
незаурядные способности.  Грянула война. Ливка подделал года в
метрике и  пятнадцатилетним юнцом удрал добровольцем на фронт.
Аграфена Севериновна,  вообще болезненная,  не  вынесла удара,
слегла,  больше не вставала и умерла позапрошлой зимой,  перед
самой революцией.
   Кончилась  война.  Вернулся  Ливерий.  Кто  он?  Это  герой
прапорщик  с   тремя   крестами  и,   ну   конечно,   в   лоск
распропагандированный фронтовой делегат-большевик. Про "Лесных
братьев" вы слыхали?
   -- Нет, простите.
   -- Ну  тогда  нет  смысла  рассказывать.  Половина  эффекта
пропадает.  Тогда незачем вам из вагона на тракт глазеть.  Чем
он замечателен?  В настоящее время -- партизанщиной. Что такое
партизаны?  Это  главные кадры гражданской войны.  Два  начала
участвовали в  создании этой  силы.  Политическая организация,
взявшая на себя руководство революцией,  и низовая солдатчина,
после  проигранной  войны  отказывающая в  повиновении  старой
власти.   Из   соединения  этих   двух  вещей  --   получилось
партизанское воинство.  Состав  его  пестрый.  В  основном это
крестьяне-середняки.  Но наряду с этим вы встретите в нем кого
угодно.  Есть тут и бедняки,  и монахи расстриги,  и воюющие с
папашами   кулацкие   сынки.   Есть   анархисты   идейные,   и
беспаспортные голоштанники,  и великовозрастные,  выгнанные из
средних    учебных    заведений    женихи    оболтусы.    Есть
австрогерманские военнопленные,  прельщенные обещанием свободы
и  возвращения  на  родину.   И  вот,  одною  из  частей  этой
многотысячной народной  армии,  именуемой "Лесными  братьями",
командует  товарищ  Лесных,  Ливка,  Ливерий  Аверкиевич,  сын
Аверкия Степановича Микулицына.
   -- Что вы говорите?
   -- То, что вы слышите. Однако, продолжаю. После смерти жены
Аверкий  Степанович  женился  вторично.   Новая  жена,   Елена
Прокловна -- гимназистка, прямо со школьной скамьи привезенная
под венец.  Наивная от природы,  но и с расчетом наивничающая,
молоденькая,  но  уже  и  молодящаяся.  В  этих  видах трещит,
щебечет,   корчит  из  себя  невинность,   дурочку,   полевого
жаворонка.  Только вас увидит,  начнет экзаменовать.  "В каком
году   родился   Суворов?",   "Перечислите  случаи   равенства
треугольников".  И  будет  ликовать,  срезав вас  и  посадив в
калошу.  Но  через  несколько  часов  вы  сами  ее  увидите  и
проверите мое описание.
   У   "самого"   другие   слабости:   трубка   и  семинарская
славянщина:  "ничтоже  сумняшеся,  еже и понеже". Его поприщем
должно    было    быть   море.   В   институте   он   шел   по
кораблестроительной   части.  Это  осталось  во  внешности,  в
привычках.  Бреется, по целым дням не вынимает трубки изо рта,
цедит  слова  сквозь  зубы  любезно,  неторопливо. Выступающая
нижняя  челюсть  курильщика,  холодные серые глаза. Да чуть не
забыл  подробности:  эсер,  выбран  от  края  в  Учредительное
собрание.
   -- Так ведь это очень важно.  Значит,  отец и сын на ножах?
Политические противники?
   -- Номинально,  разумеется.  А  в  действительности тайга с
Варыкиным  не  воюет.  Однако,  продолжаю.  Остальные Тунцевы,
свояченицы Аверкия Степановича,  по сей день в  Юрятине.  Девы
вековуши. Переменились времена, переменились и девушки.
   Старшая    из    оставшихся,    Авдотья    Севериновна   --
библиотекаршей  в   городской  читальне.   Милая,   черненькая
барышня,  конфузливая до чрезвычайности.  Ни с  того ни с сего
зардеется  как  пион.   Тишина  в  читальном  зале  могильная,
напряженная.  Нападет хронический насморк,  расчихается раз до
двадцати,  со стыда готова сквозь землю провалиться.  А что вы
поделаете? От нервности.
   Средняя,   Глафира   Севериновна,   благословение   сестер.
Бой-девка,  чудо-работница. Никаким трудом не гнушается. Общее
мнение,  в  один голос,  что  партизанский вожак Лесных в  эту
тетку.  Вот  ее  видели в  швейной артели или  чулочницей.  Не
успеешь оглянуться,  ан  она  уже  парикмахерша.  Вы  обратили
внимание, на юрятинских путях стрелочница нам кулаком грозила?
Вот  те   фунт,   думаю,   в   сторожихи  на   дорогу  Глафира
определилась. Но, кажется, не она. Слишком стара.
   Младшая, Симушка, -- крест семьи, испытание. Ученая девушка
начитанная.  Занималась философией, любила стихи. И вот в годы
революции,  под влиянием общей приподнятости, уличных шествий,
речей на площадях с  трибуны,  тронулась,  впала в религиозное
помешательство.  Уйдут сестры на службу,  дверь на ключ, а она
шасть в  окно  и  пойдет махать по  улицам,  публику собирает,
второе пришествие проповедует,  конец света. Но я заговорился,
к своей станции подъезжаю. Вам на следующей. Готовьтесь.
   Когда Анфим Ефимович сошел с поезда, Антонина Александровна
сказала:
   -- Я не знаю,  как ты на это смотришь,  но по-моему человек
этот послан нам  судьбой.  Мне  кажется,  он  сыграет какую-то
благодетельную роль в нашем существовании.
   -- Очень может быть,  Тонечка.  Но меня не радует, что тебя
узнают по  сходству с  дедушкой,  и  что  его  тут  так хорошо
помнят.  Вот и  Стрельников,  едва я назвал Варыкино,  ввернул
язвительно: "Варыкино, заводы Крюгера. Часом не родственнички?
Не наследники?"
   Я  боюсь,  что тут мы будем больше на виду,  чем в  Москве,
откуда бежали в поисках незаметности.
   Конечно, делать теперь нечего. Снявши голову, по волосам не
плачут.  Но  лучше не  выказываться,  скрадываться,  держаться
скромнее.  Вообще у  меня недобрые предчувствия.  Давай будить
наших, уложим вещи, стянем ремнями и приготовимся к высадке.

7


   Антонина Александровна стояла  на  перроне  в  Торфяной,  в
несчетный раз пересчитывая людей и вещи,  чтобы убедиться, что
в  вагоне ничего не  забыли.  Она чувствовала утоптанный песок
платформы под ногами,  а  между тем страх,  как бы не проехать
остановки,  не  покинул ее,  и  стук  идущего поезда продолжал
шуметь в  ее ушах,  хотя глазами она убеждалась,  что он стоит
перед нею  у  перрона без  движения.  Это  мешало ей  что-либо
видеть, слышать и соображать.
   Дальние  попутчики  прощались  с   нею  сверху,   с  высоты
теплушки. Она их не замечала. Она не заметила, как ушел поезд,
и обнаружила его исчезновение только после того,  как обратила
внимание на  открывшиеся по его отбытии вторые пути с  зеленым
полем и синим небом по ту сторону.
   Здание станции было  каменное.  У  входа в  него  стояли по
обеим  сторонам две  скамейки.  Московские путники из  Сивцева
были единственными пассажирами,  высадившимися в Торфяной. Они
положили вещи и сели на одну из скамеек.
   Приезжих поражала тишина на станции, безлюдие, опрятность.
   Им  казалось  непривычным,   что  кругом  не  толпятся,  не
ругаются.  Жизнь  по-захолустному отставала  тут  от  истории,
запаздывала. Ей предстояло еще достигнуть столичного одичания.
   Станция пряталась в  березовой роще.  В поезде стало темно,
когда он  к  ней  подходил.  По  рукам и  лицам,  по  чистому,
сыровато-желтому песочку платформы,  по земле и крышам сновали
движущиеся тени, отбрасываемые ее едва колышащимися вершинами.
Птичий свист в  роще  соответствовал ее  свежести.  Неприкрыто
чистые,  как неведение, полные звуки раздавались на весь лес и
пронизывали  его.   Рощу  прорезали  две  дороги,  железная  и
проселочная,   и   она   одинаково   завешивала   обе   своими
разлетающимися,   книзу  клонящимися  ветвями,   как   концами
широких, до полу ниспадающих рукавов.
   Вдруг у Антонины Александровны открылись глаза и уши. До ее
сознания дошло  все  сразу.  Звонкость птиц,  чистота  лесного
уединения,  безмятежность разлитого кругом покоя.  У нее в уме
была  составлена  фраза:  "Мне  не  верилось,  что  мы  доедем
невредимыми.   Он   мог,   понимаешь  ли,   твой  Стрельников,
свеликодушничать перед тобой и  отпустить тебя,  а  сюда  дать
телеграфное  распоряжение,   чтобы  всех  нас   задержали  при
высадке.  Не верю я,  милый мой, в их благородство. Все только
показное".  Вместо этих заготовленных слов она сказала другое.
-- Какая прелесть!  --  вырвалось у  нее  при виде окружающего
очарования.  Больше она не  могла ничего выговорить.  Ее стали
душить слезы. Она громко расплакалась.
   Заслышав  ее   всхлипывания,   из   здания  вышел  старичок
начальник станции.  Он мелкими шажками просеменил к  скамейке,
вежливо  приложил  руку  к   козырьку  красноверхой  форменной
фуражки и спросил:
   -- Может быть,  успокаивающих капель барышне? Из вокзальной
аптечки.
   -- Пустяки. Спасибо. Обойдется.
   -- Путевые     заботы,     тревоги.     Вещь     известная,
распространенная.  Притом  жара  африканская,  редкая в  наших
широтах. И вдобавок события в Юрятине.
   -- Мимоездом пожар из вагона наблюдали.
   -- Стало быть сами из России будете, если не ошибаюсь.
   -- Из Белокаменной.
   -- Московские?  Тогда  нечего удивляться,  что  нервы не  в
порядке у сударыни. Говорят, камня на камне не осталось?
   -- Преувеличивают.  Но,  правда,  всего навидались. Вот это
дочь моя,  это зять. Вот малыш их. А это нянюшка наша молодая,
Нюша.
   -- Здравствуйте.   Здравствуйте.   Очень  приятно.  Отчасти
предуведомлен.  Самдевятов Анфим Ефимович с  разъезда Сакмы по
дорожному телефону навертел. Доктор Живаго с семьей из Москвы,
прошу,  говорит,  окажите  всемерное  содействие.  Этот  самый
доктор, стало быть, вы и будете?
   -- Нет,  доктор Живаго это он вот,  мой зять, а я по другой
части, по сельскому хозяйству, профессор агроном Громеко.
   -- Виноват, обознался. Извините. Очень рад познакомиться.
   -- Значит, судя по вашим словам, вы знаете Самдевятова?
   --  Как  не  знать его, волшебника. Надежа наша и кормилец.
Без  него  давно  бы мы тут ноги протянули. Да, говорит, окажи
всемерное  содействие.  Слушаюсь,  говорю.  Пообещал.  Так что
лошадку,  если  потребуется, или иным чем поспособствовать. Вы
куда намерены?
   -- Нам в Варыкино. Это как, далеко отсюда?
   -- В Варыкино? То-то я никак ума не приложу, кого ваша дочь
напоминает так.  А вам в Варыкино! Тогда все объясняется. Ведь
мы  с  Иваном Эрнестовичем дорогу эту  вместе строили.  Сейчас
похлопочу,  снарядим.  Человека  кликну,  раздобудем  подводу.
Донат! Донат! Вещи снеси вот, пока суд да дело, в пассажирский
зал,  в ожидальную.  Да как бы насчет лошади?  Сбегай, брат, в
чайную,  спроси,  нельзя ли?  Словно бы утром Вакх тут маячил.
Спроси,  может не уехал?  Скажи,  в  Варыкино свезти четверых,
поклажи все  равно что  никакой.  Новоприезжие.  Живо.  А  вам
отеческий совет,  сударыня.  Я  намеренно не  спрашиваю вас  о
степени вашего родства с Иваном Эрнестовичем,  но поосторожнее
на  этот счет.  Не  со всеми нараспашку.  Времена какие,  сами
подумайте.
   При  имени Вакх приезжие изумленно переглянулись.  Они  еще
помнили рассказы покойной Анны  Ивановны о  сказочном кузнеце,
выковавшем  себе  неразрушающиеся внутренности  из  железа,  и
прочие местные россказни и небылицы.

8


   Их  вез на  белой ожеребившейся кобыле лопоухий,  лохматый,
белый,  как  лунь,  старик.  Все на  нем было белое по  разным
причинам.  Новые его  лапти не  успели потемнеть от  носки,  а
порты и рубаха вылиняли и побелели от времени.
   За  белою  кобылой,  вскидывая  хрящеватые,  неокостеневшие
ноги,  бежал вороной,  черный,  как ночь, жеребенок с курчавой
головкой, похожий на резную кустарную игрушку.
   Сидя по краям подскакивавшей на колдобинах телеги,  путники
держались за  грядки,  чтобы не  свалиться.  Мир был на душе у
них.  Их мечта сбывалась, они приближались к цели путешествия.
Со   щедрой   широтой   и   роскошью  медлили,   задерживались
предвечерние часы чудесного, ясного дня.
   Дорога шла то лесом,  то открытыми полями. В лесу толчки от
коряг сбивали едущих в кучу,  они горбились,  хмурились, тесно
прижимались  друг  к  другу.  На  открытых  местах,  где  само
пространство от  полноты души как  бы  снимало шапку,  путники
разгибали   спины,   располагались   просторнее,   встряхивали
головами.
   Места были гористые.  У  гор,  как всегда,  был свой облик,
своя физиономия.  Они  могучими,  высокомерными тенями темнели
вдали,  молчаливо рассматривая едущих.  Отрадно  розовый  свет
следовал по полю за путешественниками, успокаивая, обнадеживая
их.
   Все  нравилось  им,   все  их  удивляло,   и  больше  всего
неумолчная болтовня их старого чудаковатого возницы, в которой
следы  исчезнувших древнерусских форм,  татарские  наслоения и
областные  особенности  перемешивались с  невразумительностями
его собственного изобретения.
   Когда   жеребенок   отставал,   кобыла   останавливалась  и
поджидала его.  Он плавно нагонял ее волнообразными, плещущими
скачками.  Неумелым шагом длинных,  сближенных ног он подходил
сбоку к телеге и, просунув крошечную головку на длинной шее за
оглоблю, сосал матку.
   -- Я  все-таки не  понимаю,  --  стуча зубами от тряски,  с
расстановкою, чтобы при непредвиденном толчке не откусить себе
кончик языка, кричала мужу Антонина Александровна. -- Возможно
ли, чтобы это был тот самый Вакх, о котором рассказывала мама.
Ну,  помнишь,  белиберда всякая. Кузнец, кишки в драке отбили,
он  смастерил себе новые.  Одним словом,  кузнец Вакх Железное
брюхо.  Я понимаю, что все это сказки. Но неужели это сказка о
нем? Неужели этот тот самый?
   -- Конечно,  нет.  Во-первых,  ты  сама говоришь,  что  это
сказка, фольклор. Во-вторых, и фольклору-то в мамины годы, как
она  говорила,  было уже лет за  сто.  Но  к  чему так громко?
Старик услышит, обидится.
   -- Ничего он не услышит,  --  туг на ухо.  А и услышит,  не
возьмет в толк, -- с придурью.
   -- Эй,   Федор  Нефедыч!   --  неизвестно  почему,  мужским
величаньем понукал старик кобылу,  прекрасно, и лучше седоков,
сознавая,  что она кобыла. -- Инно жара кака анафемска! Яко во
пещи авраамстии отроци персидстей!  Но,  чорт, непасTный! Тебе
говорят, мазепа!
   Неожиданно он затягивал обрывки частушек,  в  былые времена
сложенных на здешних заводах.

   Прощай главная контора,
   Прощай щегерь, рудный двор,
   Мне хозяйской хлеб приелси,
   Припилась в пруду вода.
   Нимо берег плыве лебедь,
   Под себе воду гребT,
   Не вино мене шатая,
   Сдают Ваню в некрута.
   А я, Маша, сам не промах,
   А я, Маша, не дурак.
   Я пойду в Селябу город,
   К Сентетюрихе наймусь.

   -- Эй,  кобыла,  Бога забыла! Поглядите, люди, кака падаль,
бестия! Ты ее хлесь, а она тебе: слезь. Но, Федя-Нефедя, когда
поедя? Энтот лес прозвание ему тайга, ему конца нет. Тама сила
народу  хресьянского,   у,   у!   Тама   лесная  братия.   Эй,
Федя-Нефедя, опять стала, чорт, шиликун!
   Вдруг  он   обернулся  и,   глядя  в   упор   на   Антонину
Александровну, сказал:
   -- Ты  как  мозгушь,  молода,  аль  я  не  учул,  откеда ты
таковская? А и проста ты, мать, погляжу. Штоб мне скрезь землю
провалиться,  признал!  Признал!  Шарам своим не  верю,  живой
Григов!  (Шарами старик называл глаза, а Григовым -- Крюгера.)
Быват случаем не внука?  У меня ли на Григова не глаз?  Я у ем
свой век отвековал,  я на ем зубы съел. Во всех рукомествах --
предолжностях! И крепежником, и у валка, и на конном дворе. --
Но,  шевелись!  Опять стала,  безногая!  Анделы в Китаях, тебе
говорят, аль нет?
   Ты вот башь, какой энто Вакх, не оной кузнец ли? А и проста
ты,   мать,  така  глазаста  барыня,  а  дура.  Твой-от  Вакх,
Постаногов ему прозвище.  Постаногов Железно брюхо,  он лет за
полета тому в  землю,  в  доски ушел.  А мы теперь,  наоборот,
Мехоношины. Име одна, -- тезки, а фамилие разная, Федот, да не
тот.
   Постепенно старик своими словами рассказал седокам все, что
они  уже  раньше знали о  Микулицыных от  Самдевятова.  Его он
называл Микуличем, а ее Микуличной. Нынешнюю жену управляющего
звал второбрачною,  а про "первеньку, упокойницу" говорил, что
та  была  мед-женщина,   белый  херувим.  Когда  он  дошел  до
предводителя партизан Ливерия,  и  узнал,  что  до  Москвы его
слава не докатилась,  и  в  Москве ничего о  лесных братьях не
слыхали, это показалось ему невероятным:
   -- Не  слыхали?  Про Лесного товарища не слыхали?  Анделы в
Китаях, тады на что Москве уши?
   Начинало вечереть.  Перед  едущими,  все  более  удлиняясь,
бежали их собственные тени.  Их путь лежал по широкому пустому
простору.  Там и  сям одинокими пучками с  кистями цветений на
концах,  росли  деревенистые,  высоко  торчащие стебли лебеды,
чертополоха,   Иван-чая.  Озаряемые  снизу,  с  земли,  лучами
заката,  они  призрачно  вырастали  в  очертаниях,  как  редко
расставленные в поле для дозора недвижные сторожевые верхами.
   Далеко впереди,  в  конце,  равнина упиралась в поперечную,
грядой поднимавшуюся возвышенность.  Она  стеною,  под которой
можно было предположить овраг или реку, стояла поперек дороги.
Точно  небо  было  обнесено там  оградою,  к  воротам  которой
подводил проселок.
   Наверху   кручи   обозначился   белый,   удлиненной   формы
одноэтажный дом.
   -- Видишь вышку на шихане? -- спросил Вакх. -- Микулич твой
и Микулишна. А под ними распадок, лог, прозвание ему Шутьма.
   Два ружейных выстрела,  один вслед за другим, прокатились в
той стороне, рождая дробящиеся, множащиеся отголоски.
   -- Что это? Никак партизаны, дедушка? Не в нас ли?
   -- Христос с вами. Каки партижане. Степаныч в Шутьме волков
пужая.

9


   Первая  встреча приехавших с  хозяевами произошла на  дворе
директорского  домика.   Разыгралась  томительная,  по  началу
молчаливая, а потом -- сбивчиво-шумная, бестолковая сцена.
   Елена Прокловна возвращалась по  двору из  лесу с  вечерней
про гулки.  Вечерние лучи солнца тянулись по  ее  следам через
весь  лес  от  дерева к  дереву почти того же  цвета,  что  ее
золотистые  волосы.   Елена   Прокловна  одета   была   легко,
по-летнему.  Она раскраснелась и утирала платком разгоряченное
ходьбою лицо.  Ее  открытую шею перехватывала спереди резинка,
на которой болталась ее скинутая на спину соломенная шляпа.
   Ей  навстречу шел  с  ружьем домой ее  муж,  поднявшийся из
оврага   и   предполагавший  тотчас  же   заняться  прочисткой
задымленных стволов, в виду замеченных при разрядке недочетов.
   Вдруг,  откуда ни  возьмись,  по  камням мощеного въезда во
двор лихо и громко вкатил Вакх со своим подарком.
   Очень скоро, слезши с телеги со всеми остальными, Александр
Александрович,  с запинками,  то снимая, то надевая шляпу, дал
первые объяснения.
   Несколько   мгновений   длилось   истинное,   не   показное
остолбенение  поставленных  втупик  хозяев,   и  непритворная,
искренняя потерянность сгорающих со  стыда  несчастных гостей.
Положение было понятно без  разъяснений не  только участникам,
Вакху,  Нюше  и  Шурочке.  Ощущение  тягостности  передавалось
кобыле  и  жеребенку,   золотистым  лучам  солнца  и  комарам,
вившимся вокруг Елены Прокловны и садившимся на ее лицо и шею.
   -- Не  понимаю,   --  прервал,  наконец,  молчание  Аверкий
Степанович.  --  Не понимаю,  ничего не понимаю,  и никогда не
пойму. Что у нас юг, белые, хлебная губерния? Почему именно на
нас пал выбор, почему вас сюда, сюда, к нам угораздило?
   -- Интересно, подумали ли вы, какая это ответственность для
Аверкия Степановича?
   -- Леночка, не мешай. Да, вот именно. Она совершенно права.
Подумали ли вы, какая это для меня обуза?
   -- Бог с  вами.  Вы  нас не поняли.  О  чем речь?  Об очень
малом,  ничтожном.  Никакого покушения на  вас,  на ваш покой.
Угол какой-нибудь в  пустой развалившейся постройке.  Клинушек
никому не нужной, даром пропадающей земли под огород. Да возик
дровец из лесу,  когда никто не увидит. Неужели это так много,
такое посягательство?
   -- Да,  но  свет широк.  Причем мы  тут?  Почему этой чести
удостоились именно мы, а не кто-нибудь другой?
   -- Мы о вас знаем и надеялись,  что и вы о нас слышали. Что
мы не чужие для вас и сами попадем не к чужим.
   -- А, так дело в Крюгере, в том, что вы его родня? Да как у
вас  язык  поворачивается признаваться в  таких  вещах в  наше
время?
   Аверкий Степанович был человек с  правильными чертами лица,
откидывавший назад  волосы,  широко ступавший на  всю  ногу  и
летом    тесьмяным   снурком   с    кисточкой   подпоясывавший
косоворотку.  В  древности такие люди ходили в  ушкуйниках,  в
новое время они сложили тип вечного студента, учительствующего
мечтателя.
   Свою  молодость Аверкий  Степанович отдал  освободительному
движению, революции, и только боялся, что он не доживет до нее
или,  что разразившись, она своей умеренностью не удовлетворит
его  радикальных и  кровавых вожделений.  И  вот  она  пришла,
перевернув вверх дном все  самые смелые его  предположения,  а
он,  прирожденный и  постоянный рабочелюбец,  один  из  первых
учредивший на  "Святогоре Богатыре" фабрично-заводский комитет
и установивший на нем рабочий контроль,  очутился на бобах, не
у дел,  в опустевшем поселке, из которого разбежались рабочие,
частью шедшие тут за меньшевиками. И теперь эта нелепость, эти
непрошенные  крюгеровские  последыши  казались  ему  насмешкою
судьбы,   ее  намеренной  каверзой,  и  переполняли  чашу  его
терпения.
   -- Нет,  это чудеса в решете. Уму непостижимо. Понимаете ли
вы  какая вы  для меня опасность,  в  какое положение вы  меня
ставите?  Я,  видно, право, с ума сошел. Не понимаю, ничего не
понимаю и никогда не пойму.
   -- Интересно,  постигаете ли вы,  на каком мы тут и без вас
вулкане?
   -- Погоди,  Леночка.  Жена совершенно права.  И  без вас не
сладко.  Собачья жизнь,  сумасшедший дом.  Все  время меж двух
огней,  никакого  выхода.  Одни  собак  вешают,  отчего  такой
красный сын,  большевик, народный любимец. Другим не нравится,
зачем самого выбрали в Учредительное собрание. Ни на какого не
угодишь, вот и барахтайся. А тут еще вы. Очень весело будет за
вас под расстрел идти.
   -- Да  что  вы!  Опомнитесь!  Бог с  вами!  Через некоторое
время, переложив гнев на милость, Микулицын говорил:
   -- Ну, полаялись на дворе и ладно. Можно в доме продолжать.
Хорошего,  конечно,  впереди ничего не вижу, но сие есть темна
вода во облацех, сеннописаный мрак гаданий. Одначе, не янычары
мы,  не  басурмане.  В  лес  на  съедение Михайло  Потапычу не
погоним.  Я думаю,  Ленок, лучше всего их в пальмовую, рядом с
кабинетом.  А  там потолкуем,  где им обосноваться,  мы их,  я
думаю,  в  парке водворим.  Пожалуйте в  дом.  Милости просим.
Вноси вещи, Вакх. Пособи приезжим.
   Исполняя приказание, Вакх только вздыхал:
   -- Мати безневестная! Добра, что у странников. Одни узелки.
Ни единого чумадала!

10


   Наступила холодная ночь. Приезжие умылись. Женщины занялись
устройством    ночлега    в   отведенной   комнате.   Шурочка,
бессознательно  привыкший к тому, что его ребяческие изречения
на  детском языке принимаются взрослыми восторженно, и потому,
подлаживаясь  под  их  вкус,  с  увлечением  и  охотно  несший
околесину,  был  не  в  своей тарелке. Сегодня его болтовня не
имела  успеха, на него не обращали внимания. Он был недоволен,
что  в  дом  не  взяли  черного  жеребеночка,  а когда на него
прикрикнули, чтобы он угомонился, он разревелся, опасаясь, как
бы  его,  как  плохого  и неподходящего мальчика, не отправили
назад  в  детишный магазин, откуда, по его представлениям, его
при  появлении  на  свет  доставили  на  дом  родителям.  Свои
искренние  страхи  он  громко выражал окружающим, но его милые
нелепости  не  производили  привычного впечатления. Стесненные
пребыванием   в   чужом  доме,  старшие  двигались  торопливее
обычного  и  были  молчаливо  погружены в свои заботы. Шурочка
обижался  и  квелился,  как  говорят  няни.  Его накормили и с
трудом  уложили  спать.  Наконец,  он уснул. Нюшу увела к себе
кормить ужином и посвящать в тайны дома Микулицынская Устинья.
Антонину Александровну и мужчин попросили к вечернему чаю.
   Александр   Александрович  и   Юрий   Андреевич   попросили
разрешения отлучиться на  минуту и  вышли на  крыльцо подышать
свежим воздухом.
   -- Сколько звезд! -- сказал Александр Александрович.
   Было  темно. Стоя на расстоянии двух шагов на крыльце, зять
и  тесть  не  видели друг друга. А сзади из-за угла дома падал
свет  лампы  из окна в овраг. В его столбе туманились на сыром
холоде кусты, деревья и еще какие-то неясные предметы. Светлая
полоса  не  захватывала  беседовавших,  и  еще  больше сгущала
темноту вокруг них.
   -- Завтра надо будет с  утра осмотреть пристройку,  которую
он  нам наметил,  и  если она пригодна для жилья,  разом за ее
починку.  Тем  временем как  будем приводить угол  в  порядок,
почва отойдет,  земля согреется. Тогда, не теряя ни минуты, за
грядки.  Мне послышалось,  будто он  между слов,  в  разговоре
обещал помочь семенною картошкой. Или я ослышался?
   -- Обещал,  обещал.  И  другими семенами.  Я  своими  ушами
слышал.  А  угол,  который он предлагает,  мы видели проездом,
когда пересекали парк. Знаете, где? Это зады господского дома,
утонувшие в крапиве.  Деревянные,  а сам он каменный.  Я вам с
телеги показывал,  помните?  Там  бы  стал  я  рыть и  грядки.
По-моему,  там  остатки цветника.  Так  мне показалось издали.
Может  быть,   я   ошибаюсь.   Дорожки  надо  будет  обходить,
пропускать,   а   земля  старых  клумб  наверное  основательно
унаваживалась и богата перегноем.
   -- Завтра  посмотрим.   Не  знаю.  Грунт  наверное  страшно
затравянел и тверд,  как камень. При усадьбе был, должно быть,
огород.  Может быть,  участок сохранился и  пустует.  Все  это
выяснится завтра.  По утрам тут еще наверное заморозки.  Ночью
мороз будет наверняка.  Какое счастье,  что мы  уже здесь,  на
месте.  С  этим можно поздравить друг друга.  Тут хорошо.  Мне
нравится.
   -- Очень  приятные  люди.  В  особенности он.  Она  немного
ломака. Она чем-то недовольна собой, ей что-то в себе самой не
нравится.    Отсюда   эта    неутомимая,    притворно-вздорная
говорливость.  Она как бы  торопится отвлечь внимание от своей
внешности,  предупредить невыгодное впечатление. И то, что она
шляпу   забывает  снять  и   на   плечах  таскает,   тоже   не
рассеянность. Это действительно к лицу ей.
   -- Пойдем  однако  в  комнаты.  Мы  слишком  тут  застряли.
Неудобно.
   По  пути в  освещенную столовую,  где за круглым столом под
висячею лампой сидели за  самоваром и  распивали чай хозяева с
Антониной Александровной,  зять  и  тесть  прошли через темный
директорский кабинет.
   В  нем  было  широкое цельного стекла окно  во  всю  стену,
возвышавшееся над оврагом.  Из окна,  насколько успел заметить
доктор  еще  вначале,  пока  было  светло,  открывался вид  на
далекое заовражье и  равнину,  по которой провозил их Вакх.  У
окна стоял широкий,  также во  всю стену,  стол проектировщика
или  чертежника.   Вдоль  него  лежало,  в  длину  положенное,
охотничье ружье,  оставляя свободные борта слева и  справа,  и
тем оттеняя большую ширину стола.
   Теперь,  минуя  кабинет,  Юрий  Андреевич снова с  завистью
отметил окно с  обширным видом,  величину и  положение стола и
поместительность  хорошо  обставленной  комнаты,  и  это  было
первое,  что  в  виде  восклицания хозяину  вырвалось  у  Юрия
Андреевича,  когда  он  и  Александр  Александрович подошли  к
чайному столу, войдя в столовую.
   -- Какие у  вас замечательные места.  И какой у вас кабинет
превосходный, побуждающий к труду, вдохновляющий.
   -- Вам в стакане или в чашке? И какой вы любите, слабый или
крепкий?
   -- Смотри, Юрочка, какой стереоскоп сын Аверкия Степановича
смастерил, когда был маленький.
   -- Он  до  сих  пор  еще не  вырос,  не  остепенился,  хотя
отвоевывает Советской власти область за областью у Комуча.
   -- Как вы сказали?
   -- Комуч.
   -- Что это такое?
   -- Это   войска   Сибирского  правительства,   стоящие   за
восстановление власти Учредительного собрания.
   -- Мы весь день, не переставая, слышим похвалы вашему сыну.
Можете по всей справедливости им гордиться.
   -- Эти  виды Урала,  двойные,  стереоскопические,  тоже его
работа и сняты его самодельным объективом.
   -- На сахарине лепешки? Замечательное печенье.
   -- О что вы!  Такая глушь и сахарин!  Куда нам!  Честнейший
сахар.  Ведь  я  вам  в  чай  из  сахарницы клала.  Неужели не
заметили.
   -- Да,   действительно.   Я  фотографии  рассматривала.  И,
кажется, чай натуральный?
   -- С цветком. Само собой.
   -- Откуда?
   -- Скатерть   самобранка   такая.   Знакомый.   Современный
деятель.  Очень  левых  убеждений.  Официальный  представитель
Губсовнархоза.  От нас лес возит в город,  а нам по знакомству
крупу,  масло,  муку.  Сиверка (так она звала своего Аверкия),
Сиверка,   пододвинь  мне  сухарницу.   А   теперь  интересно,
ответьте, в котором году умер Грибоедов?
   -- Родился,  кажется,  в тысяча семьсот девяносто пятом.  А
когда убит, в точности не помню.
   -- Еще чаю.
   -- Нет, спасибо.
   -- А  теперь такая  штука.  Скажите,  когда и  между какими
странами заключен Нимвегенский мир?
   -- Да не мучай их, Леночка. Дай людям очухаться с дороги.
   -- Теперь вот что мне интересно.  Перечислите,  пожалуйста,
каких видов бывают увеличительные стекла,  и  в  каких случаях
получаются изображения действительные,  обращенные,  прямые  и
мнимые?
   -- Откуда у вас такие познания по физике?
   -- Великолепный математик был  у  нас  в  Юрятине.  В  двух
гимназиях преподавал,  в  мужской и у нас.  Как объяснял,  как
объяснял!  Как  бог!  Бывало,  все  разжует и  в  рот положит.
Антипов.  На  здешней учительнице был женат.  Девочки были без
ума  от  него,  все в  него влюблялись.  Пошел добровольцем на
войну и больше не возвращался, был убит. Утверждают, будто бич
божий наш и кара небесная,  комиссар Стрельников,  это оживший
Антипов.  Легенда,  конечно.  И непохоже.  А впрочем,  кто его
знает. Все может быть. Еще чашечку.
 
Главная страница | Далее


Нет комментариев.





Оставить комментарий:
Ваше Имя:
Email:
Антибот:  
Ваш комментарий: