Б.Л.Пастернак
Доктор Живаго

Кн.1. Ч.1. Пятичасовой скорый.
Кн.1. Ч.2. Девочка из другого круга.
Кн.1. Ч.3. Елка у Свентицких.
Кн.1. Ч.4. Назревшие неизбежности.
Кн.1. Ч.5. Прощанье со старым.
Кн.1. Ч.6. Московское становище.
Кн.1. Ч.7. В дороге.
Кн.2. Ч.8. Приезд.
Кн.2. Ч.9. Варыкино.
Кн.2. Ч.10. На большой дороге.
Кн.2. Ч.11. Лесное воинство.
Кн.2. Ч.12. Рябина в сахаре.
Кн.2. Ч.13. Против дома с фигурами.
Кн.2. Ч.14. Опять в Варыкине.
Кн.2. Ч.15. Окончание.
Кн.2. Ч.16. Эпилог.
Кн.2. Ч.17. Стихотворения Юрия Живаго.
 
Книга первая. Часть третья. ЕЛКА У СВЕНТИЦКИХ 


1


   Как-то  зимой Александр Александрович подарил Анне Ивановне
старинный гардероб.  Он купил его по случаю.  Гардероб черного
дерева был огромных размеров.  Целиком он не входил ни в какую
дверь. Его привезли в разобранном виде, внесли по частям в дом
и стали думать,  куда бы его поставить.  В нижние комнаты, где
было просторнее, он не годился по несоответствию назначения, а
наверху  не   помещался  вследствие  тесноты.   Для  гардероба
освободили часть  верхней  площадки  на  внутренней лестнице у
входа в спальню хозяев.
   Собирать гардероб пришел Дворник Маркел.  Он привел с собой
шестилетнюю  дочь  Маринку.  Маринке  дали  палочку  ячменного
сахара.   Маринка  засопела  носом  и,   облизывая  леденец  и
заслюнявленные пальчики, насупленно смотрела на отцову работу.
   Некоторое время все  шло  как  по  маслу.  Шкап  постепенно
вырастал на  глазах  у  Анны  Ивановны.  Вдруг,  когда  только
осталось  наложить верх,  ей  вздумалось помочь  Маркелу.  Она
стала  на  высокое  дно  гардероба и,  покачнувшись,  толкнула
боковую   стенку,   державшуюся  только   на   пазовых  шипах.
Распускной  узел,   которым  Маркел   стянул   наскоро  борта,
разошелся.  Вместе с досками,  грохнувшимися на пол,  упала на
спину и Анна Ивановна и при этом больно расшиблась.
   -- Эх,  матушка-барыня,  --  приговаривал кинувшийся к  ней
Маркел, -- и чего ради это вас угораздило, сердешная. Кость-то
цела?   Вы  пощупайте  кость.  Главное  дело  кость,  а  мякиш
наплевать,  мякиш дело наживное и,  как говорится,  только для
дамского блезиру.  Да не реви ты,  ирод,  --  напускался он на
плакавшую Маринку.  --  Утри  сопли  да  ступай к  мамке.  Эх,
матушка-барыня,  нужли б я без вас этой платейной антимонии не
обосновал?  Вот  вы  верно думаете,  будто на  первый взгляд я
действительно  дворник,   а  ежели  правильно  рассудить,   то
природная  наша  стать  столярная,   столярничали  мы.  Вы  не
поверите,  что  этой мебели,  этих шкапов-буфетов,  через наши
руки прошло в смысле лака или, наоборот, какое дерево красное,
какое орех.  Или,  например,  какие,  бывало,  партии в смысле
богатых невест так, извините за выражение, мимо носа и плывут,
так и  плывут.  А  всему причина --  питейная статья,  крепкие
напитки.
   Анна  Ивановна  с  помощью  Маркела  добралась  до  кресла,
которое он ей подкатил,  и села,  кряхтя и растирая ушибленное
место.  Маркел принялся за восстановление разрушенного.  Когда
крышка была наложена, он сказал:
   -- Ну, теперь только дверцы, и хоть на выставку.
   Анна  Ивановна  не  любила  гардероба. Видом и размерами он
походил  на  катафалк  или  царскую  усыпальницу. Он внушал ей
суеверный  ужас.  Она  дала  гардеробу  прозвище  "Аскольдовой
могилы".  Под  этим  названием  Анна Ивановна разумела Олегова
коня,  вещь,  приносящую  смерть  своему  хозяину. Как женщина
беспорядочно начитанная, Анна Ивановна путала смежные понятия.
   С  этого падения началось предрасположение Анны  Ивановны к
легочным заболеваниям.

2


   Весь  ноябрь одиннадцатого года  Анна  Ивановна пролежала в
постели. У нее было воспаление легких.
   Юра,  Миша Гордон и Тоня весной следующего года должны были
окончить  университет  и  Высшие  женские  курсы.  Юра  кончал
медиком, Тоня -- юристкой, а Миша -- филологом по философскому
отделению.
   В  Юриной душе все было сдвинуто и перепутано,  и все резко
самобытно  --  взгляды,  навыки  и  предрасположения.  Он  был
беспримерно   впечатлителен,   новизна   его   восприятий   не
поддавалась описанию.
   Но как ни велика была его тяга к  искусству и истории,  Юра
не  затруднялся выбором поприща.  Он считал,  что искусство не
годится в  призвание в том же самом смысле,  как не может быть
профессией прирожденная веселость или склонность к меланхолии.
Он  интересовался физикой,  естествознанием и  находил,  что в
практической жизни  надо  заниматься чем-нибудь  общеполезным.
Вот он и пошел по медицине.
   Будучи четыре года  тому назад на  первом курсе,  он  целый
семестр  занимался  в  университетском подземелье анатомией на
трупах.  Он  по  загибающейся лестнице спускался в  подвал.  В
глубине  анатомического театра  группами и  порознь  толпились
взлохмаченные студенты.  Одни  зубрили,  обложившись костями и
перелистывая  трепаные,   истлевшие  учебники,   другие  молча
анатомировали по углам,  третьи балагурили,  отпускали шутки и
гонялись  за  крысами,   в  большом  количестве  бегавшими  по
каменному  полу  мертвецкой.  В  ее  полутьме  светились,  как
фосфор,   бросающиеся  в  глаза  голизною  трупы  неизвестных,
молодые   самоубийцы  с   неустановленной  личностью,   хорошо
сохранившиеся и  еще не тронувшиеся утопленницы.  Впрыснутые в
них  соли  глинозема  молодили  их,   придавая  им  обманчивую
округлость.  Мертвецов вскрывали, разнимали и препарировали, и
красота человеческого тела  оставалась верной себе при  любом,
сколь  угодно  мелком  делении,   так   что   удивление  перед
какой-нибудь  целиком  грубо  брошенной  на  оцинкованный стол
русалкою не проходило,  когда переносилось с  нее к ее отнятой
руке  или  отсеченной  кисти.  В  подвале  пахло  формалином и
карболкой,  и присутствие тайны чувствовалось во всем, начиная
с  неизвестной судьбы всех этих простертых тел и  кончая самой
тайной жизни и  смерти,  располагавшейся здесь в подвале как у
себя дома или как на своей штаб-квартире.
   Голос этой тайны,  заглушая все остальное, преследовал Юру,
мешая ему  при  анатомировании.  Но  точно так  же  мешало ему
многое в  жизни.  Он к  этому привык,  и отвлекающая помеха не
беспокоила его.
   Юра  хорошо  думал  и   очень  хорошо  писал.   Он   еще  с
гимназических лет мечтал о прозе,  о книге жизнеописаний, куда
бы  он  в  виде  скрытых взрывчатых гнезд мог  вставлять самое
ошеломляющее из того,  что он успел увидать и  передумать.  Но
для такой книги он был еще слишком молод, и вот он отделывался
вместо нее писанием стихов,  как писал бы  живописец всю жизнь
этюды к большой задуманной картине.
   Этим стихам Юра прощал грех их  возникновения за их энергию
и оригинальность.  Эти два качества, энергии и оригинальности,
Юра считал представителями реальности в  искусствах,  во  всем
остальном беспредметных, праздных и ненужных.
   Юра  понимал,  насколько он  обязан дяде  общими свойствами
своего характера.
   Николай Николаевич жил в Лозанне.  В книгах,  выпущенных им
там по-русски и в переводах,  он развивал свою давнишнюю мысль
об истории как о второй вселенной,  воздвигаемой человечеством
в  ответ на явление смерти с помощью явлений времени и памяти.
Душою этих книг было по-новому понятое христианство, их прямым
следствием -- новая идея искусства.
   Еще больше,  чем на Юру, действовал круг этих мыслей на его
приятеля.  Под их влиянием Миша Гордон избрал своей специально
стью  философию.  На  своем  факультете он  слушал  лекции  по
богословию и даже подумывал о переходе впоследствии в духовную
академию.
   Юру дядино влияние двигало вперед и освобождало,  а Мишу --
сковывало.  Юра  понимал,  какую  роль  в  крайностях  Мишиных
увлечений играет его происхождение. Из бережной тактичности он
не  отговаривал Мишу  от  его  странных планов.  Но  часто ему
хотелось видеть Мишу эмпириком, более близким к жизни.

3


   Как-то вечером в  конце ноября Юра вернулся из университета
поздно,  очень усталый и целый день не евши.  Ему сказали, что
днем  была  страшная  тревога,   у   Анны  Ивановны  сделались
судороги,  съехалось несколько врачей,  советовали послать  за
священником, но потом эту мысль оставили. Теперь ей лучше, она
в  сознании и велела,  как только придет Юра,  безотлагательно
прислать его к ней.
   Юра послушался и, не переодеваясь, прошел в спальню.
   Комната   носила   следы   недавнего  переполоха.   Сиделка
бесшумными движениями перекладывала что-то на тумбочке. Кругом
валялись   скомканные  салфетки  и   сырые   полотенца  из-под
компрессов.  Вода  в  полоскательнице была  слегка розовата от
сплюнутой крови.  В  ней  валялись осколки стеклянных ампул  с
отломанными горлышками и взбухшие от воды клочки ваты.
   Больная плавала в  поту  и  кончиком языка облизывала сухие
губы.  Она  резко  осунулась с  утра,  когда  Юра  видел ее  в
последний раз.
   -- Не ошибка ли в диагнозе?  -- подумал он. -- Все признаки
крупозного.   Кажется,  это  кризис.  Поздоровавшись  с  Анною
Ивановной и  сказав  что-то  ободряюще пустое,  что  говорится
всегда в  таких случаях,  он  выслал сиделку из комнаты.  Взяв
Анну Ивановну за руку,  чтобы сосчитать пульс, он другой рукой
полез в тужурку за стетоскопом. Движением головы Анна Ивановна
показала,  что это лишнее.  Юра понял,  что ей  нужно от  него
что-то другое. Собравшись с силами, Анна Ивановна заговорила:
   -- Вот,  исповедывать  хотели...  Смерть  нависла...  Может
каждую   минуту...   Зуб   идешь   рвать,   боишься,   больно,
готовишься...  А тут не зуб, всю, всю тебя, всю жизнь... хруп,
и вон,  как щипцами...  А что это такое?.. Никто не знает... И
мне тоскливо и страшно.
   Анна  Ивановна замолчала.  Слезы градом катились у  нее  по
щекам.  Юра  ничего не  говорил.  Через  минуту Анна  Ивановна
продолжала:
   -- Ты талантливый...  А талант,  это... не как у всех... Ты
должен что-то знать... Скажи мне что-нибудь... Успокой меня.
   -- Ну  что  же  мне  сказать,  --  ответил Юра,  беспокойно
заерзал по стулу,  встал,  прошелся и снова сел. -- Во-первых,
завтра вам  станет лучше --  есть признаки,  даю вам голову на
отсечение.  А затем -- смерть, сознание, вера в воскресение...
Вы   хотите  знать  мое  мнение  естественника?   Может  быть,
как-нибудь в  другой раз?  Нет?  Немедленно?  Ну  как  знаете.
Только это ведь трудно так, сразу.
   И он прочел ей экспромтом целую лекцию,  сам удивляясь, как
это у него вышло.
   -- Воскресение. В той грубейшей форме, как это утверждается
для утешения слабейших,  это мне чуждо. И слова Христа о живых
и  мертвых я понимал всегда по-другому.  Где вы разместите эти
полчища,  набранные по  всем тысячелетиям?  Для них не  хватит
вселенной,  и Богу,  добру и смыслу придется убраться из мира.
Их задавят в этой жадной животной толчее.
   Но  все время одна и  та  же  необъятно тождественная жизнь
наполняет  вселенную  и  ежечасно  обновляется в  неисчислимых
сочетаниях и превращениях.  Вот вы опасаетесь,  воскреснете ли
вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили.
   Будет ли вам больно, ощущает ли ткань свой распад? То есть,
другими словами,  что будет с  вашим сознанием?  Но  что такое
сознание?  Рассмотрим.  Сознательно желать  уснуть  --  верная
бессонница,   сознательная  попытка  вчувствоваться  в  работу
собственного   пищеварения   --    верное   расстройство   его
иннервации. Сознание яд, средство самоотравления для субъекта,
применяющего его  на  самом  себе.  Сознание --  свет,  бьющий
наружу,   сознание  освещает  перед  нами   дорогу,   чтоб  не
споткнуться.  Сознание  это  зажженные  фары  впереди  идущего
паровоза. Обратите их светом внутрь и случится катастрофа.
   Итак,  что будет с вашим сознанием?  Вашим. Вашим. А что вы
такое?  В этом вся загвоздка. Разберемся. Чем вы себя помните,
какую часть сознавали из своего состава?  Свои почки,  печень,
сосуды? Нет, сколько ни припомните, вы всегда заставали себя в
наружном, деятельном проявлении, в делах ваших рук, в семье, в
других. А теперь повнимательнее. Человек в других людях и есть
душа человека.  Вот  что вы  есть,  вот чем дышало,  питалось,
упивалось  всю  жизнь  ваше  сознание.   Вашей  душою,   вашим
бессмертием,  вашей жизнью в  других.  И  что же?  В других вы
были,  в других и останетесь.  И какая вам разница,  что потом
это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав
будущего.
   Наконец,  последнее.  Не  о  чем беспокоиться.  Смерти нет.
Смерть не по нашей части.  А вот вы сказали талант, это другое
дело,  это  наше,  это  открыто нам.  А  талант  --  в  высшем
широчайшем понятии есть дар жизни.
   Смерти не будет,  говорит Иоанн Богослов,  и  вы послушайте
простоту его аргументации. Смерти не будет, потому что прежнее
прошло.  Это почти как:  смерти не  будет,  потому что это уже
видали, это старо и надоело, а теперь требуется новое, а новое
есть жизнь вечная.
   Он расхаживал по комнате,  говоря это.  "Усните", -- сказал
он,  подойдя к кровати и положив руки на голову Анны Ивановны.
Прошло несколько минут. Анна Ивановна стала засыпать.
   Юра  тихо  вышел из  комнаты и  сказал Егоровне,  чтобы она
послала в спальню сиделку.  -- Чорт знает что, -- думал он, --
я становлюсь каким-то шарлатаном. Заговариваю, лечу наложением
рук. На другой день Анне Ивановне стало лучше.

4


   Анне Ивановне становилось все  легче и  легче.  В  середине
декабря она попробовала встать,  но  была еще очень слаба.  Ей
советовали хорошенько вылежаться.
   Она часто посылала за Юрой и Тонею и часами рассказывала им
о своем детстве,  проведенном в дедушкином имении Варыкине, на
уральской реке Рыньве.  Юра и  Тоня никогда там не бывали,  но
Юра  легко со  слов  Анны  Ивановны представлял себе эти  пять
тысяч десятин векового,  непроходимого леса, черного как ночь,
в  который в  двух-трех местах вонзается,  как  бы  пырнув его
ножом своих изгибов, быстрая река с каменистым дном и высокими
кручами по Крюгеровскому берегу.
   Юре  и  Тоне в  эти  дни  шили первые в  их  жизни выходные
платья,  Юре  --  черную сюртучную пару,  а  Тоне --  вечерний
туалет  из  светлого атласа  с  чуть-чуть  открытой шеей.  Они
собирались  обновить   эти   наряды   двадцать  седьмого,   на
традиционной ежегодной елке у Свентицких.
   Заказ из мужской мастерской и  от портнихи принесли в  один
день.  Юра и  Тоня примерили,  остались довольны и  не  успели
снять обнов,  как пришла Егоровна от Анны Ивановны и  сказала,
что она зовет их.  Как были в новых платьях, Юра и Тоня прошли
к Анне Ивановне.
   При их появлении она поднялась на локте,  посмотрела на них
сбоку, велела повернуться и сказала:
   -- Очень хорошо.  Просто восхитительно.  Я совсем не знала,
что уже готово.  А ну-ка.  Тоня,  еще раз.  Нет,  ничего.  Мне
показалось,  что  мысок немного морщит.  Знаете,  зачем я  вас
звала? Но сначала несколько слов о тебе, Юра.
   -- Я  знаю,  Анна Ивановна.  Я  сам  велел показать вам это
письмо.  Вы, как Николай Николаевич, считаете, что мне не надо
было отказываться.  Минуту терпения. Вам вредно разговаривать.
Сейчас я  вам  все  объясню.  Хоть ведь и  вам  все это хорошо
известно.
   Итак,  во-первых.  Есть  дело о  Живаговском наследстве для
прокормления  адвокатов  и  взимания  судебных  издержек,   но
никакого  наследства в  действительности не  существует,  одни
долги и  путаница,  да еще грязь,  которая при этом всплывает.
Если бы что-нибудь можно было обратить в  деньги,  неужто же я
подарил бы  их  суду и  ими не воспользовался?  Но в  том-то и
дело,  что тяжба --  дутая, и чем во всем этом копаться, лучше
было отступиться от  своих прав на  несуществующее имущество и
уступить  его  нескольким подставным соперникам и  завистливым
самозванцам.    О   посягательствах   некоей   Madame   Alice,
проживающей с  детьми под фамилией Живаго в  Париже,  я слышал
давно.  Но прибавились новые притязания, и не знаю, как вы, но
мне все это открыли совсем недавно.
   Оказывается,  еще  при  жизни  мамы  отец  увлекался  одной
мечтательницей и сумасбродкой,  княгиней Столбуновой-Энрици. У
этой особы от  отца есть мальчик,  ему теперь десять лет,  его
зовут Евграф.
   Княгиня -- затворница. Она безвыездно живет с сыном в своем
особняке  на  окраине  Омска  на  неизвестные  средства.   Мне
показывали  фотографию особняка.  Красивый  пятиоконный дом  с
цельными окнами и  лепными медальонами по карнизу.  И  вот все
последнее время  у  меня  такое  чувство,  будто  своими пятью
окнами этот дом недобрым взглядом смотрит на меня через тысячи
верст,  отделяющие Европейскую Россию от  Сибири,  и  рано или
поздно меня сглазит.  Так  на  что  мне  это  все:  выдуманные
капиталы,     искусственно     созданные     соперники,     их
недоброжелательство и зависть? И адвокаты.
   -- И все-таки не надо было отказываться,  -- возразила Анна
Ивановна. -- Знаете, зачем я вас звала, -- снова повторила она
и тут же продолжала:  -- Я вспомнила его имя. Помните, я вчера
про  лесника рассказывала?  Его  звали  Вакх.  Не  правда  ли,
бесподобно?  Черное  лесное  страшилище,  до  бровей  заросшее
бородой,  и -- Вакх! Он был с изуродованным лицом, его медведь
драл,  но  он  отбился.  И  там все такие.  С  такими именами.
Односложными.  Чтобы было звучно и  выпукло.  Вакх.  Или Лупп.
Или,  предположим,  Фавст. Слушайте, слушайте. Бывало, доложат
что-нибудь такое.  Авкт или там Фрол какой-нибудь, как залп из
обоих дедушкиных охотничьих стволов,  и мы гурьбой моментально
шмыг из  детской на  кухню.  А  там,  можете себе представить,
лесовик-угольщик с  живым медвежонком или обходчик с  дальнего
кордона с пробой ископаемого.  И дедушка всем по записочке.  В
контору.  Кому денег,  кому крупы,  кому оружейных припасов. И
лес перед окнами.  А снегу, снегу! Выше дома! -- Анна Ивановна
закашлялась.
   -- Перестань, мама, тебе вредно так, -- предостерегла Тоня.
Юра поддержал ее.
   -- Ничего.  Ерунда.  Да,  кстати.  Егоровна  насплетничала,
будто бы  вы  сомневаетесь,  ехать ли вам послезавтра на елку.
Чтобы я больше этих глупостей не слышала! Как вам не стыдно. И
какой ты,  Юра,  после этого врач?  Итак, решено. Вы едете без
разговоров.  Но вернемся к  Вакху.  Этот Вакх был в  молодости
кузнецом.  Ему  в  драке отбили внутренности.  Он  сделал себе
другие,  из железа. Какой ты чудак, Юра. Неужели я не понимаю?
Понятно, не буквально. Но так народ говорил.
   Анна  Ивановна  снова  закашлялась,  на  этот  раз  гораздо
дольше. Приступ не проходил. Она все не могла продышаться.
   Юра и Тоня подбежали к ней в одну и ту же минуту. Они стали
плечом к плечу у ее постели.  Продолжая кашлять, Анна Ивановна
схватила их  соприкоснувшиеся руки  в  свои и  некоторое время
продержала соединенными.  Потом,  овладев голосом и  дыханием,
сказала:
   -- Если  я  умру,  не  расставайтесь.  Вы  созданы друг для
друга.  Поженитесь.  Вот я и сговорила вас, -- прибавила она и
заплакала.

5


   Уже весной тысяча девятьсот шестого года, перед переходом в
последний класс гимназии, шесть месяцев ее связи с Комаровским
превысили  меру  Лариного терпения. Он очень ловко пользовался
ее  подавленностью,  и  когда  ему  бывало нужно, не показывая
этого,  тонко  и  незаметно  напоминал  ей о ее поругании. Эти
напоминания  приводили  Лару  в  то  именно  смятение, которое
требуется  сластолюбцу  от женщины. Смятение это отдавало Лару
во  все  больший  плен чувственного кошмара, от которого у нее
вставали  волосы  дыбом  при отрезвлении. Противоречия ночного
помешательства были необъяснимы, как чернокнижие. Тут все было
шиворот-навыворот  и  противно  логике, острая боль заявляла о
себе  раскатами  серебряного  смешка,  борьба и отказ означали
согласие, и руку мучителя покрывали поцелуями благодарности.
   Казалось,  этому не  будет конца,  но  весной,  на одном из
последних  уроков  учебного  года,   задумавшись  о  том,  как
участятся эти  приставания летом,  когда  не  будет  занятий в
гимназии, последнего Лариного прибежища против частых встреч с
Комаровским, Лара быстро пришла к решению, надолго изменившему
ее жизнь.
   Было жаркое утро, собиралась гроза. В классе занимались при
открытых окнах.  Вдалеке гудел город, все время на одной ноте,
как  пчелы  на  пчельнике.  Со  двора доносился крик  играющих
детей.  От  травянистого запаха земли и  молодой зелени болела
голова, как на масленице от водки и блинного угара.
   Учитель   истории   рассказывал  о   Египетской  экспедиции
Наполеона.   Когда  он  дошел  до  высадки  во  Фрежюсе,  небо
почернело,  треснуло и раскололось молнией и громом, и в класс
через окна вместе с  запахом свежести ворвались столбы песку и
пыли.  Две школьные подлизы услужливо кинулись в коридор звать
дядьку закрывать окна,  и  когда они отворили дверь,  сквозняк
поднял и понес со всех парт по классу промокашки из тетрадей.
   Окна закрыли. Хлынул грязный городской ливень, перемешанный
с  пылью.  Лара вырвала листок из записной тетради и  написала
соседке по парте, Наде Кологривовой:
   "Надя,  мне нужно устроить жизнь отдельно от  мамы.  Помоги
мне найти несколько уроков повыгоднее.  У  вас много знакомств
среди богатых".
   Надя ответила тем же способом:
   "Липе ищут  воспитательницу.  Поступи к  нам.  Вот  было бы
здорово! Ты ведь знаешь, как тебя любят папа и мама".

6


   Больше трех лет Лара прожила у Кологривовых как за каменной
стеной.  Ниоткуда на нее не покушались,  и даже мать и брат, к
которым она чувствовала большое отчуждение, не напоминали ей о
себе.
   Лаврентий     Михайлович     Кологривов     был     крупный
предприниматель-практик новейшей складки, талантливый и умный.
Он    ненавидел   отживающий   строй    двойной    ненавистью:
баснословного,   способного  откупить   государственную  казну
богача  и  сказочно  далеко  шагнувшего  выходца  из  простого
народа.  Он прятал у  себя нелегальных,  нанимал обвиняемым на
политических процессах  защитников и,  как  уверяли  в  шутку,
субсидируя революцию,  сам  свергал  себя  как  собственника и
устраивал забастовки на  своей собственной фабрике.  Лаврентий
Михайлович был  меткий стрелок и  страстный охотник и  зимой в
девятьсот пятом году ездил по воскресеньям в  Серебряный бор и
на Лосиный остров обучать стрельбе дружинников.
   Это  был  замечательный человек.  Серафима Филипповна,  его
жена,   была  ему  достойной  парой.   Лара  питала  к   обоим
восхищенное уважение. Все в доме любили ее как родную.
   На четвертый год Лариной беззаботности к ней пришел по делу
братец Родя. Фатовато покачиваясь на длинных ногах и для пущей
важности произнося слова в  нос и неестественно растягивая их,
он  рассказал ей,  что  юнкера  его  выпуска собрали деньги на
прощальный подарок начальнику училища, дали их Роде и поручили
ему приискать и приобрести подарок.  И вот эти деньги третьего
дня он  проиграл до копейки.  Сказав это,  Родя плюхнулся всей
долговязой своей фигурой в кресло и заплакал.
   Лара  похолодела,  когда  это  услышала.  Всхлипывая,  Родя
продолжал:
   -- Вчера  я  был  у  Виктора  Ипполитовича.   Он  отказался
говорить со  мной на  эту  тему,  но  сказал,  что если бы  ты
пожелала...  Он говорит, что, хотя ты разлюбила всех нас, твоя
власть над ним еще так велика...  Ларочка... Достаточно одного
слова...   Понимаешь  ли  ты,   какой  это  позор  и  как  это
затрагивает честь  юнкерского мундира?..  Сходи к  нему,  чего
тебе стоит,  попроси его... Ведь ты не допустишь, чтобы я смыл
эту растрату своей кровью.
   -- Смыл   кровью...   Честь   юнкерского  мундира,   --   с
возмущением  повторяла   Лара,   взволнованно  расхаживая   по
комнате.  --  А я не мундир, у меня чести нет, и со мной можно
делать что угодно.  Понимаешь ли ты,  о чем просишь, вник ли в
то,  что он предлагает тебе?  Год за годом, сизифовыми трудами
строй, возводи, недосыпай, а этот пришел, и ему все равно, что
он  дунет,  плюнет и  все разлетится вдребезги!  Да  ну тебя к
чорту.  Стреляйся,  пожалуйста.  Какое мне дело?  Сколько тебе
надо?
   -- Шестьсот девяносто с  чем-то рублей,  скажем для ровного
счета семьсот, -- немного замявшись, сказал Родя.
   -- Родя!  Нет,  ты  с  ума сошел!  Соображаешь ли  ты,  что
говоришь?  Ты проиграл семьсот рублей?  Родя!  Родя! Знаешь ли
ты,  в  какой  срок  обыкновенный человек,  вроде меня,  может
честным трудом выколотить такую сумму?
   После некоторой паузы она прибавила, холодно и отчужденно:
   -- Хорошо.  Я попробую.  Приходи завтра.  И принеси с собой
револьвер,  из которого ты хотел застрелиться. Ты передашь его
мне в мою собственность. С хорошим запасом патронов, помни.
   Эти деньги она достала у Кологривова.

7


   Служба у  Кологривовых не  помешала Ларе окончить гимназию,
поступить на  курсы,  успешно пройти их  и  приблизиться к  их
окончанию,  которое ей  предстояло в  будущем тысяча девятьсот
двенадцатом году.
   Весной одиннадцатого кончила гимназию ее  питомица Липочка.
У нее уже был жених,  молодой инженер Фризенданк, из хорошей и
состоятельной семьи. Родители одобряли Липочкин выбор, но были
против того,  чтобы она вступала в брак так рано, и советовали
ей подождать.  На этой почве происходили драмы. Избалованная и
взбалмошная Липочка,  любимица семьи,  кричала на отца и мать,
плакала и топала ногами.
   В  богатом доме, где Лару считали родною, не помнили долга,
сделанного ею для Роди, и о нем не напоминали.
   Этот  долг  Лара  давным-давно вернула бы, если бы у нее не
было постоянных расходов, назначение которых она скрывала.
   Она    тайно   от    Паши   посылала   деньги   его   отцу,
ссыльнопоселенцу Антипову,  и  помогала  его  часто  хворавшей
сварливой матери.  Кроме того  она  под  еще  большим секретом
сокращала расходы самого Паши,  без его ведома приплачивая его
квартирным хозяевам за его стол и комнату.
   Паша,  бывший немного моложе Лары, любил ее до безумия и во
всем  слушался.  По  ее  настояниям  он по окончании реального
засел  за  дополнительные  латынь и греческий, чтобы попасть в
университет  филологом.  Лара  мечтала  через  год,  когда они
сдадут  государственные,  обвенчаться  с Пашею и уехать, он --
учителем  мужской,  а  она -- учительницей женской гимназии на
службу в какой-нибудь из губернских городов Урала.
   Паша жил в комнате, которую Лара сама приискала и сняла ему
у    тихих   квартирохозяев   в    новоотстроенном   доме   по
Камергерскому, близ Художественного театра.
   Летом одиннадцатого года  Лара в  последний раз  побывала с
Кологривовыми  в   Дуплянке.   Она   любила   это   место   до
самозабвения,   больше  самих  хозяев.  Это  хорошо  знали,  и
относительно Лары  существовал на  случай этих  летних поездок
такой  неписаный  уговор.   Когда  привозивший  их   жаркий  и
черномазый  поезд   уходил  дальше,   и   среди   воцарившейся
безбрежно-обалделой  и   душистой  тишины  взволнованная  Лара
лишалась дара речи,  ее отпускали одну пешком в имение, пока с
полустанка таскали и клали на телегу багаж, а дуплянский кучер
в  безрукавом ямском казакине с  выпущенными в проймы рукавами
красной  рубахи  рассказывал господам,  садившимся в  коляску,
местные новости истекшего сезона.
   Лара   шла   вдоль   полотна   по   тропинке,  протоптанной
странниками  и  богомольцами, и сворачивала на луговую стежку,
ведшую  к  лесу.  Тут  она  останавливалась и, зажмурив глаза,
втягивала  в себя путано-пахучий воздух окрестной шири. Он был
роднее  отца  и  Матери, лучше возлюбленного и умнее книги. На
одно  мгновение смысл существования опять открывался Ларе. Она
тут,  --  постигала  она,  --  для  того,  чтобы разобраться в
сумасшедшей  прелести земли и все назвать по имени, а если это
будет  ей  не по силам, то из любви к жизни родить преемников,
которые это сделают вместо нее.
   В  это  лето  Лара  приехала переутомленною от  черезмерных
трудов,    которые   она   на   себя   взвалила.   Она   легко
расстраивалась.  В  ней  развилась мнительность,  ранее ей  не
свойственная.  Эта  черта  мельчила  Ларин  характер,  который
всегда отличала широта и отсутствие щепетильности.
   Кологривовы не  отпускали  ее.  Она  была  окружена  у  них
прежнею лаской.  Но  с  тех пор как Липа стала на  ноги,  Лара
считала  себя  в   этом  доме  лишнею.   Она  отказывалась  от
жалованья.  Ей его навязывали. Вместе с тем деньги требовались
ей,  а  заниматься на звании гостьи самостоятельным заработком
было неловко и практически неисполнимо.
   Лара  считала  свое  положение  ложным  и  невыносимым.  Ей
казалось,  что все тяготятся ею  и  только не показывают.  Она
сама была в тягость себе. Ей хотелось бежать куда глаза глядят
от  себя самой и  Кологривовых,  но  по понятиям Лары до этого
надо было вернуть Кологривовым деньги,  а  взять их  в  данное
время ей  было  неоткуда.  Она  чувствовала себя заложницей по
вине этой глупой Родькиной растраты и  не  находила себе места
от бессильного возмущения.
   Во  всем ей чудились признаки небрежности.  Оказывали ли ей
повышенное внимание  наезжавшие к  Кологривовым знакомые,  это
значило,  что к ней относятся как к безответной "воспитаннице"
и легкой добыче. А когда ее оставляли в покое, это доказывало,
что ее считают пустым местом и не замечают.
   Приступы  ипохондрии не  мешали  Ларе  разделять увеселения
многочисленного общества,  гостившего в Дуплянке. Она купалась
и плавала, каталась на лодке, участвовала в ночных пикниках за
реку,  пускала вместе со  всеми  фейерверки и  танцевала.  Она
играла  в  любительских спектаклях и  с  особенным  увлечением
состязалась в  стрельбе в  цель  из  коротких маузерных ружей,
которым,  однако,  предпочитала легкий  Родин  револьвер.  Она
пристрелялась из  него до большой меткости и  в  шутку жалела,
что  она женщина и  ей  закрыт путь дуэлянта-бретера.  Но  чем
больше веселилась Лара,  тем ей становилось хуже.  Она сама не
знала, чего хочет.
   Особенно  это  усилилось  по  возвращении  в  город.  Тут к
Лариным  неприятностям  примешались  легкие  размолвки с Пашею
(серьезно  ссориться  с  ним  Лара  остерегалась,  потому  что
считала  его  своею  последнею  защитой).  У Паши за последнее
время   появилась  некоторая  самоуверенность.  Наставительные
нотки в его разговоре смешили и огорчали Лару.
   Паша,  Липа,  Кологривовы,  деньги -- все это завертелось в
голове у ней.  Жизнь опротивела Ларе. Она стала сходить с ума.
Ее  тянуло бросить все знакомое и  испытанное и  начать что-то
новое.   В   этом  настроении  она   на   Рождестве  девятьсот
одиннадцатого года  пришла  к  роковому  решению.  Она  решила
немедленно расстаться с  Кологривовыми и  построить свою жизнь
как-нибудь одиноко и незави симо,  а деньги, нужные для этого,
попросить у  Комаровского.  Ларе  казалось,  что  после  всего
случившегося  и  последовавших  за  этим  лет  ее  отвоеванной
свободы он должен помочь ей по-рыцарски, не вступая ни в какие
объяснения, бескорыстно и без всякой грязи.
   С   этой  целью  она   двадцать  седьмого  декабря  вечером
отправилась в  Петровские линии  и,  уходя,  положила в  муфту
заряженный  Родин  револьвер  на  спущенном  предохранителе  с
намерением  стрелять  в  Виктора  Ипполитовича,   если  он  ей
откажет, превратно поймет или как-нибудь унизит.
   Она шла в  страшном смятении по праздничным улицам и ничего
кругом не замечала. Задуманный выстрел уже грянул в ее душе, в
совершенном безразличии к тому,  в кого он был направлен. Этот
выстрел был единственное,  что она сознавала.  Она его слышала
всю дорогу,  и это был выстрел в Комаровского, в себя самое, в
свою  собственную судьбу  и  в  дуплянский дуб  на  лужайке  с
вырезанной в его стволе стрелковою мишенью.

8


   -- Не трогайте муфты, -- сказала она охавшей и ахавшей Эмме
Эрнестовне,  когда та протянула к  Ларе руки,  чтобы помочь ей
раздеться.
   Виктора  Ипполитовича не  оказалось дома.  Эмма  Эрнестовна
продолжала уговаривать Лару войти и снять шубку.
   -- Я не могу. Я тороплюсь. Где он?
   Эмма  Эрнестована сказала,  что  он  в  гостях на  елке.  С
адресом  в  руках  Лара  сбежала  по  мрачной,   живо  ей  все
напомнившей лестнице с цветными гербами на окнах и направилась
в Мучной городок к Свентицким.
   Только теперь,  во  второй раз выйдя на улицу,  Лара толком
осмотрелась по сторонам. Была зима. Был город. Был вечер.
   Была ледяная стужа. Улицы покрывал черный лед, толстый, как
стеклянные донышки битых пивных бутылок.  Было  больно дышать.
Воздух забит был серым инеем,  и  казалось,  что он  щекочет и
покалывает своею косматою щетиной точно так же,  как шерстил и
лез  Ларе  в   рот  седой  мех  ее  обледенелой  горжетки.   С
колотящимся сердцем Лара  шла  по  пустым  улицам.  По  дороге
дымились  двери  чайных  и  харчевен.   Из  тумана  выныривали
обмороженные лица прохожих,  красные, как колбаса, и бородатые
морды лошадей и  собак в  ледяных сосульках.  Покрытые толстым
слоем льда и снега окна домов точно были замазаны мелом,  и по
их   непрозрачной  поверхности   двигались   цветные   отсветы
зажженных елок  и  тени  веселящихся,  словно людям  на  улице
показывали из  домов  туманные картины на  белых,  развешанных
перед волшебным фонарем простынях.
   В Камергерском Лара остановилась. -- Я больше не могу, я не
выдержу,  --  почти вслух вырвалось у ней. -- Я подымусь и все
расскажу ему,  -- овладев собою, подумала она, отворяя тяжелую
дверь представительного подъезда.

9


   Красный от натуги Паша,  подперев щеку языком,  бился перед
зеркалом,  надевая воротник и стараясь проткнуть подгибающуюся
запонку в закрахмаленные петли манишки. Он собирался в гости и
был  еще  так чист и  неискушен,  что растерялся,  когда Лара,
войдя без  стука,  застала его  с  таким небольшим недочетом в
костюме.  Он  сразу заметил ее волнение.  У  нее подкашивались
ноги.  Она  вошла,  шагами  расталкивая  свое  платье,  словно
переходя его вброд.
   -- Что с  тобой?  Что случилось?  --  спросил он в тревоге,
подбежав к ней навстречу.
   -- Сядь рядом.  Садись такой, как ты есть. Не принаряжайся.
Я  тороплюсь.  Мне  надо будет сейчас уйти.  Не  трогай муфты.
Погоди. Отвернись на минуту.
   Он  послушался.  На  Ларе был английский костюм.  Она сняла
жакет,  повесила его на гвоздь и переложила Родин револьвер из
муфты в карман жакета. Потом, вернувшись на диван, сказала:
   -- Теперь   можешь   смотреть.   Зажги   свечу   и   потуши
электричество.
   Лара любила разговаривать в полумраке при зажженных свечах.
Паша всегда держал для нее про запас их нераспечатанную пачку.
Он сменил огарок в подсвечнике на новую целую свечу,  поставил
на  подоконник  и  зажег  ее.  Пламя  захлебнулось  стеарином,
постреляло во все стороны трескучими звездочками и заострилось
стрелкой.  Комната наполнилась мягким светом. Во льду оконного
стекла на уровне свечи стал протаивать черный глазок.
   -- Слушай,  Патуля, -- сказала Лара. -- У меня затруднения.
Надо помочь мне выбраться из них. Не пугайся и не расспрашивай
меня,  но расстанься с мыслью,  что мы,  как все. Не оставайся
спокойным.  Я всегда в опасности. Если ты меня любишь и хочешь
удержать  меня  от   гибели,   не   надо  откладывать,   давай
обвенчаемся скорее.
   -- Но  это мое постоянное желание,  --  перебил он  ее.  --
Скорее назначай день,  я  рад в любой,  какой ты захочешь.  Но
скажи мне проще и яснее, что с тобой, не мучай меня загадками.
   Но  Лара отвлекла его в  сторону,  незаметно уклонившись от
прямого  ответа.  Они  еще  долго  разговаривали на  темы,  не
имевшие никакого отношения к предмету Лариной печали.

10


   Этой  зимою  Юра  писал  свое  ученое  сочинение о  нервных
элементах  сетчатки   на   соискание  университетской  золотой
медали.  Хотя  Юра  кончил по  общей терапии,  глаз он  знал с
доскональностью будущего окулиста.
   В  этом  интересе  к  физиологии  зрения  сказались  другие
стороны  Юриной  природы  --  его  творческие  задатки  и  его
размышления  о  существе  художественного  образа  и  строении
логической идеи.
   Тоня и Юра ехали в извозчичьих санках на елку к Свентицким.
Оба  прожили шесть лет  бок  о  бок начало отрочества и  конец
детст ва.  Они знали друг друга до мельчайших подробностей.  У
них были общие привычки,  своя манера перекидываться короткими
остротами,  своя манера отрывисто фыркать в ответ. Так и ехали
они сейчас,  отмалчиваясь,  сжав губы на холоде и  обмениваясь
короткими замечаниями. И думали каждый о своем.
   Юра  вспоминал,  что  приближаются сроки  конкурса  и  надо
торопиться с сочинением, и в праздничной суматохе кончающегося
года, чувствовавшейся на улицах, перескакивал с этих мыслей на
другие.
   На    гордоновском   факультете    издавали    студенческий
гектографированный журнал,  Гордон  был  его  редактором.  Юра
давно обещал им  статью о  Блоке.  Блоком бредила вся молодежь
обеих столиц, и они с Мишею больше других.
   Но и  эти мысли ненадолго задерживались в  Юрином сознании.
Они   ехали,   уткнув  подбородки  в   воротники  и   растирая
отмороженные уши,  и  думали о  разном.  Но  в  одном их мысли
сходились.
   Недавняя сцена у Анны Ивановны обоих переродила. Они словно
прозрели и взглянули друг на друга новыми глазами.
   Тоня,  этот старинный товарищ,  эта понятная,  не требующая
объяснений очевидность, оказалась самым недосягаемым и сложным
из  всего,  что мог себе представить Юра,  оказалась женщиной.
При   некотором  усилии  фантазии  Юра   мог  вообразить  себя
взошедшим на Арарат героем,  пророком,  победителем,  всем чем
угодно, но только не женщиной.
   И  вот  эту труднейшую и  все превосходящую задачу взяла на
свои худенькие и слабые плечи Тоня (она с этих пор вдруг стала
казаться  Юре  худой  и  слабой,  хотя  была  вполне  здоровой
девушкой).  И он преисполнился к ней тем горячим сочувствием и
робким изумлением, которое есть начало страсти.
   То же самое,  с соответствующими изменениями,  произошло по
отношению к Юре с Тоней.
   Юра думал, что напрасно все-таки они уехали из дому. Как бы
чего-нибудь не  случилось в  их  отсутствие.  И  он  вспомнил.
Узнав,  что  Анне Ивановне хуже,  они,  уже  одетые к  выезду,
прошли к  ней  и  предложили,  что  останутся.  Она с  прежней
резкостью восстала против этого и потребовала, чтобы они ехали
на елку.  Юра и  Тоня зашли за гардину в глубокую оконную нишу
посмотреть,  какая  погода.  Когда  они  вышли  из  ниши,  оба
полотнища тюлевой занавеси пристали к  необношенной материи их
новых   платьев.   Легкая   льнущая   ткань   несколько  шагов
проволоклась за Тонею,  как подвенечная фата за невестой.  Все
рассмеялись,   так  одновременно  без  слов  всем  в   спальне
бросилось в глаза это сходство.
   Юра смотрел по сторонам и видел то же самое,  что незадолго
до   него  попадалось  на   глаза  Ларе.   Их  сани  поднимали
неестественно громкий  шум,  пробуждавший неестественно долгий
отзвук под  обледенелыми деревьями в  садах  и  на  бульварах.
Светящиеся  изнутри  и  заиндевелые  окна  домов  походили  на
драгоценные ларцы  из  дымчатого слоистого топаза.  Внутри них
теплилась святочная жизнь Москвы, горели елки, толпились гости
и играли в прятки и колечко дурачащиеся ряженые.
   Вдруг Юра подумал,  что Блок это явление Рождества во  всех
областях русской жизни, в северном городском быту и в новейшей
литературе,  под  звездным небом  современной улицы  и  вокруг
зажженной елки  в  гостиной нынешнего века.  Он  подумал,  что
никакой статьи о Блоке не надо, а просто надо написать русское
поклонение волхвов,  как у  голландцев,  с морозом,  волками и
темным еловым лесом.
   Они  проезжали по  Камергерскому.  Юра  обратил внимание на
черную протаявшую скважину в  ледяном наросте одного из  окон.
Сквозь эту  скважину просвечивал огонь  свечи,  проникавший на
улицу   почти   с   сознательностью   взгляда,   точно   пламя
подсматривало за едущими и кого-то поджидало.
   "Свеча горела на столе.  Свеча горела..." -- шептал Юра про
себя начало чего-то смутного неоформившегося,  в надежде,  что
продолжение  придет  само  собой,   без  принуждения.  Оно  не
приходило.

11


   С  незапамятных времен  елки  у  Свентицких  устраивали  по
такому образцу. В десять, когда разъезжалась детвора, зажигали
вторую для молодежи и  взрослых,  и веселились до утра.  Более
пожилые всю  ночь  резались в  карты в  трехстенной помпейской
гостиной,  которая была продолжением зала и отделялась от него
тяжелою  плотною  занавесью на  больших бронзовых кольцах.  На
рассвете ужинали всем обществом.
   -- Почему вы  так поздно?  --  на бегу спросил их племянник
Свентицких Жорж,  пробегая  через  переднюю внутрь  квартиры к
дяде и тете.  Юра и Тоня тоже решили пройти туда поздороваться
с хозяевами и мимоходом, раздеваясь, посмотрели в зал.
   Мимо  жарко  дышащей  елки,  опоясанной в  несколько  рядов
струящимся сиянием,  шурша платьями и  наступая друг  другу на
ноги,     двигалась    черная    стена    прогуливающихся    и
разговаривающих, не занятых танцами.
   Внутри   круга   бешено  вертелись  танцующие.  Их  кружил,
соединял  в  пары  и  вытягивал  цепью  сын товарища прокурора
лицеист  Кока  Корнаков. Он дирижировал танцами и во все горло
орал  с  одного  конца  зала  на  другой:  "Grand rondl Chaine
chinoise!"[1]  -- и все делалось по его слову. "Une valse s'il
vous  plait!"[2] -- горланил он таперу и в голове первого тура
вел  свою  даму  a trois temps, a deux temps[3] все замедляя и
суживая  разбег  до  еле заметного переступают на одном месте,
которое   уже   не  было  вальсом,  а  только  его  замирающим
отголоском.  И все аплодировали, и эту движущуюся, шаркающую и
галдящую   толпу   обносили   мороженым   и  прохладительными.
Разгоряченные  юноши и девушки на минуту переставали кричать и
смеяться, торопливо и жадно глотали холодный морс и лимонад и,
едва  поставив  бокал  на  поднос,  возобновляли крик и смех в
удесятеренной  степени,  словно  хватив  какого-то  веселящего
состава.
   Не  заходя  а  зал,  Тоня  и  Юра прошли к хозяевам на зады
квартиры.
   [1 Большой круг! Китайская цепочка!]
   [2 Вальс, пожалуйста!]
   [3 На три счета, на два счета.]

12


   Внутренние  комнаты  Свентицких  были  загромождены лишними
вещами,  вынесенными из гостиной и зала для большего простора.
Тут  была волшебная кухня хозяев,  их  святочный склад.  Здесь
пахло краской и  клеем,  лежали свертки цветной бумаги и  были
грудами наставлены коробки с котильонными звездами и запасными
елочными свечами.
   Старики Свентицкие расписывали номерки к подаркам, карточки
с   обозначением  места  за  ужином  и   билетики  к  какой-то
предполагавшейся лотерее. Им помогал Жорж, но часто сбивался в
нумерации,  и  они  раздраженно ворчали  на  него.  Свентицкие
страшно обрадовались Юре и Тоне. Они их помнили маленькими, не
церемонились с ними и без дальних слов усадили за эту работу.
   -- Фелицата Семеновна не  понимает,  что об  этом надо было
думать раньше,  а  не  в  самый  разгар,  когда гости.  Ах  ты
Параскева-путаница,  что ты,  Жорж, опять натворил с номерами!
Уговор был бонбоньерки с драже на стол,  а пустые -- на диван,
а у вас опять шалды-балды и все шиворот-навыворот.
   -- Я  очень рада,  что Анете лучше.  Мы с Пьером так за нее
беспокоились.
   --  Да,  но, милочка, ей как раз хуже, хуже, понимаешь, а у
тебя всегда все dewant-derriere[*].
   Юра  и Тоня полвечера проторчали с Жоржем и стариками за их
елочными кулисами.
   [* Шиворот-навыворот.]

13


   Все то  время,  что они сидели со Свентицкими,  Лара была в
зале.  Хотя  она  была одета не  по-бальному и  никого тут  не
знала,  она то давала безвольно, как во сне, кружить себя Коке
Корнакову, то, как в воду опущенная, без дела слонялась кругом
по залу.
   Лара    уже   один   или   два   раза   в   нерешительности
останавливалась  и мялась на пороге гостиной, в надежде на то,
что сидевший лицом к залу Комаровский заметит ее. Но он глядел
в  свои карты, которые держал в левой руке щитком перед собой,
и  либо  действительно  не  видел ее, либо притворялся, что не
замечает. У Лары дух захватило от обиды. В это время из зала в
гостиную  вошла незнакомая Ларе девушка. Комаровский посмотрел
на  вошедшую  тем  взглядом,  который  Лара  так хорошо знала.
Польщенная   девушка   улыбнулась  Комаровскому,  вспыхнула  и
просияла. При виде этого Лара чуть не вскрикнула. Краска стыда
густо  залила  ей  лицо,  у  нее  покраснели лоб и шея. "Новая
жертва",  -- подумала она. Лара увидела как в зеркале всю себя
и  всю  свою  историю.  Но  она  еще  не  отказалась  от мысли
поговорить  с  Комаровским  и, решив отложить попытку до более
удобной минуты, заставила себя успокоиться и вернулась в зал.
   С Комаровским за одним столом играло еще три человека. Один
из его партнеров,  который сидел рядом с ним,  был отец щеголя
лицеиста,  пригласившего Лару на вальс. Об этом Лара заключила
из  двух-трех  слов,  которыми она  перекинулась с  кавалером,
кружась с  ним по залу.  А  высокая брюнетка в черном с шалыми
горящими  глазами  и  неприятно по-змеиному  напруженной шеей,
которая поминутно переходила то  из  гостинной в  зал на  поле
сыновней деятельности,  то назад в  гостиную к игравшему мужу,
была мать Коки Корнакова.  Наконец,  случайно выяснилось,  что
девушка,  подавшая  повод  к  сложным  Лариным  чувствованиям,
сестра Коки,  и  Ларины сближения не  имели под  собой никакой
почвы.
   -- Корнаков,  --  представился Кока Ларе в самом начале. Но
тогда  она  не  разобрала.  --  Корнаков,  --  повторил он  на
последнем скользящем кругу, подведя ее к креслу, и откланялся.
   На  этот раз Лара расслышала.  --  Корнаков,  Корнаков,  --
призадумалась она.  --  Что-то  знакомое.  Что-то  неприятное.
Потом она вспомнила.  Корнаков -- товарищ прокурора московской
судебной палаты. Он обвинял группу железнодорожников, вместе с
которыми  судился  Тиверзин.  Лаврентий Михайлович по  Лариной
просьбе ездил его умасливать,  чтобы он  не так неистовствовал
на этом процессе,  но не уломал. -- Так вот оно что! Так, так,
так. Любопытно. Корнаков. Корнаков.

14


   Был  первый или второй час ночи.  У  Юры стоял шум в  ушах.
После  перерыва,  в  течение которого в  столовой пили  чай  с
птифурами,  танцы возобновились. Когда свечи на елке догорали,
их уже больше никто не сменял.
   Юра стоял в  рассеянности посреди зала и  смотрел на  Тоню,
танцевавшую с  кем-то  незнакомым.  Проплывая мимо  Юры,  Тоня
движением  ноги  откидывала небольшой  трен  слишком  длинного
атласного платья и,  плеснув им, как рыбка, скрывалась в толпе
танцующих.
   Она была очень разгорячена.  В перерыве, когда они сидели в
столовой,  Тоня отказалась от чая и утоляла жажду мандаринами,
которые она  без  счета очищала от  пахучей легко отделявшейся
кожуры.  Она поминутно вынимала из-за  кушака или из рукавчика
батистовый платок,  крошечный как  цветы фруктового дерева,  и
утирала  им  струйки  пота  по  краям  губ  и   между  липкими
пальчиками.  Смеясь и  не прерывая оживленного разговора,  она
машинально совала платок назад за кушак или за оборку лифа.
   Теперь,  танцуя  с  неизвестным  кавалером  и  при повороте
задевая  за  сторонившегося и хмурившегося Юру, Тоня мимоходом
шаловливо  пожимала  ему  руку  и  выразительно улыбалась. При
одном  из  таких  пожатий  платок, который она держала в руке,
остался  на  Юриной  ладони.  Он  прижал  его к губам и закрыл
глаза.  Платок  издавал  смешанный запах мандариновой кожуры и
разгоряченной  Тониной  ладони,  одинаково  чарующий. Это было
что-то  новое  в  Юриной  жизни, никогда не испытанное и остро
пронизывающее   сверху   донизу.   Детски-наивный   запах  был
задушевно-разумен,  как  какое-то  слово,  сказанное шопотом в
темноте.  Юра  стоял,  зарыв глаза и губы в ладонь с платком и
дыша им. Вдруг в доме раздался выстрел.
   Все  повернули головы  к  занавеси,  отделявшей гостиную от
зала.  Минуту длилось молчание.  Потом начался переполох.  Все
засуетились и  закричали.  Часть бросилась за Кокой Корнаковым
на  место  грянувшего  выстрела.  Оттуда  уже  шли  навстречу,
угрожали, плакали и, споря, перебивали друг друга.
   -- Что  она  наделала,  что  она наделала,  --  в  отчаянии
повторял Комаровский.
   -- Боря,  ты жив?  Боря, ты жив, -- истерически выкрикивала
госпожа Корнакова.  --  Говорили,  что  здесь в  гостях доктор
Дроков.  Да,  но где же он,  где он? Ах, оставьте, пожалуйста!
Для вас царапина, а для меня оправдание всей моей жизни. О мой
бедный мученик,  обличитель всех этих преступников!  Вот  она,
вот она дрянь,  я тебе глаза выцарапаю, мерзавка! Ну теперь ей
не уйти!  Что вы сказали,  господин Комаровский?  В  вас?  Она
стреляла в вас?  Нет, я не могу. У меня большое горе, господин
Комаровский,   опомнитесь,  мне  сейчас  не  до  шуток.  Кока,
Кокочка, ну что ты скажешь! На отца твоего... Да... Но десница
Божья... Кока! Кока!
   Толпа  из  гостиной вкатилась в  зал.  В  середине,  громко
отшучиваясь и  уверяя всех  в  своей совершенной невредимости,
шел  Корнаков,  зажимая чистою салфеткою кровоточащую царапину
на  легко  ссаженной левой руке.  В  другой группе несколько в
стороне и позади вели за руки Лару.
   Юра обомлел,  увидав ее.  --  Та самая!  И  опять при каких
необычайных обстоятельствах! И снова этот седоватый. Но теперь
Юра  знает  его.  Это  видный  адвокат  Комаровский,  он  имел
отношение  к   делу   об   отцовском  наследстве.   Можно   не
раскланиваться,  Юра и он делают вид,  что незнакомы. А она...
Так это она стреляла?  В  прокурора?  Наверное,  политическая.
Бедная. Теперь ей не поздоровится. Как она горделиво хороша! А
эти! Тащат ее, черти, выворачивая руки, как пойманную воровку.
   Но  он тут же понял,  что ошибается.  У  Лары подкашивались
ноги.  Ее  держали за руки,  чтобы она не упала,  и  с  трудом
дотащили до ближайщего кресла, в которое она и рухнула.
   Юра подбежал к  ней,  чтобы привести ее в  чувство,  но для
большего  удобства решил  сначала  проявить интерес  к  мнимой
жертве покушения. Он подошел к Корнакову и сказал:
   -- Здесь  просили  врачебной  помощи.  Я  могу  подать  ее.
Покажите мне  вашу руку...  Ну,  счастлив ваш  Бог.  Это такие
пустяки,  что я не стал бы перевязывать. Впрочем, немного йоду
не помешает. Вот Фелицата Семеновна, мы попросим у нее.
   На Свентицкой и Тоне,  быстро приблизившихся к Юре, не было
лица. Они сказали, чтобы он все бросил и шел скорее одеваться,
за  ними  приехали,   дома  что-то  неладное.  Юра  испугался,
предположив самое  худшее,  и,  позабыв  обо  всем  на  свете,
побежал одеваться.

15


   Они уже не застали Анну Ивановну в живых,  когда с подъезда
в  Сивцевом сломя  голову вбежали в  дом.  Смерть наступила за
десять минут до  их  приезда.  Ее причиной был долгий припадок
удушья  вследствие  острого,  вовремя  не  распознанного отека
легких.
   Первые часы Тоня кричала благим матом, билась в судорогах и
никого не  узнавала.  На  другой день она притихла,  терпеливо
выслушивая,  что ей  говорили отец и  Юра,  но  могла отвечать
только  кивками,  потому что,  едва  она  открывала рот,  горе
овладевало ею  с  прежнею силой  и  крики сами  собой начинали
вырываться из нее как из одержимой.
   Она  часами распластывалась на  коленях возле покойницы,  в
промежутках между панихидами обнимая большими красивыми руками
угол гроба вместе с  краем помоста,  на  котором он  стоял,  и
венками, которые его покрывали. Она никого кругом не замечала.
Но едва ее взгляды встречались с глазами близких, она поспешно
вставала  с  полу,  быстрыми  шагами  выскальзывала  из  зала,
сдерживая рыданье,  стремительно взбегала по  лесенке  к  себе
наверх и,  повалившись на кровать,  зарывала в  подушки взрывы
бушевавшего в ней отчаяния.
   От горя, долгого стояния на ногах и недосыпания, от густого
пения,  и  ослепляющего  света  свечей  днем  и  ночью,  и  от
простуды,  схваченной на этих днях,  у Юры в душе была сладкая
неразбериха, блаженно-бредовая, скорбно-восторженная.
   Десять лет тому назад,  когда хоронили маму, Юра был совсем
еще маленький.  Он до сих пор помнил, как он безутешно плакал,
пораженный горем и ужасом.  Тогда главное было не в нем. Тогда
он  едва  ли  даже  соображал,  что  есть  какой-то  он,  Юра,
имеющийся в  отдельности и  представляющий интерес  или  цену.
Тогда главное было  в  том,  что  стояло кругом,  в  наружном.
Внешний  мир  обступал  Юру  со  всех  сторон,   осязательный,
непроходимый и  бесспорный,  как лес,  и оттого-то был Юра так
потрясен маминой смертью,  что он с ней заблудился в этом лесу
и вдруг остался в нем один,  без нее.  Этот лес составляли все
вещи на свете -- облака, городские вывески, и шары на пожарных
каланчах,  и  скакавшие верхом перед каретой с  божьей Матерью
служки с  наушниками вместо шапок на обнаженных в  присутствии
святыни  головах.  Этот  лес  составляли витрины  магазинов  в
пассажах  и  недосягаемо  высокое  ночное  небо  со  звездами,
боженькой и святыми.
   Это недоступно высокое небо наклонялось низко-низко к ним в
детскую  макушкой  в  нянюшкин  подол, когда няня рассказывала
что-нибудь  божественное,  и становилось близким и ручным, как
верхушки  орешника,  когда  его  ветки  нагибают  в  оврагах и
обирают  орехи.  Оно  как бы окуналось у них в детской в таз с
позолотой  и,  искупавшись  в  огне  и  золоте, превращалось в
заутреню  или  обедню  в маленькой переулочной церквушке, куда
няня  его  водила. Там звезды небесные становились лампадками,
боженька  -- батюшкой и все размещались на должности более или
менее  по  способностям.  Но  главное  был  действительный мир
взрослых  и  город, который подобно лесу, темнел кругом. Тогда
всей своей полузвериной верой Юра верил в Бога этого леса, как
в лесничего.
   Совсем другое дело  было  теперь.  Все  эти  двенадцать лет
школы,  средней и  высшей,  Юра занимался древностью и законом
Божьим,  преданиями и поэтами,  науками о прошлом и о природе,
как  семейною хроникой родного дома,  как  своею  родословною.
Сейчас он ничего не боялся,  ни жизни ни смерти, все на свете,
все вещи были словами его словаря.  Он чувствовал себя стоящим
на  равной  ноге  со  вселенною и  совсем по-другому выстаивал
панихиды по  Анне Ивановне,  чем в  былое время по своей маме.
Тогда он  забывался от  боли,  робел и  молился.  А  теперь он
слушал  заупокойную службу  как  сообщение,  непосредственно к
нему обращенное и  прямо его касающееся.  Он вслушивался в эти
слова и требовал от них смысла,  понятно выраженного,  как это
требуется от всякого дела,  и  ничего общего с  набожностью не
было в его чувстве преемственности по отношению к высшим силам
земли  и  неба,   которым  он  поклонялся  как  своим  великим
предшественникам.

16


   "Святый Боже,  святый крепкий,  святый бессмертный, помилуй
нас".  Что это?  Где он? Вынос. Выносят. Надо проснуться. Он в
шестом часу  утра повалился одетый на  этот диван.  Наверное у
него  жар.   Сейчас  его  ищут  по  всему  дому,  и  никто  не
догадается,  что он в  библиотеке спит-не проснется в  дальнем
углу, за высокими книжными полками, доходящими до потолка.
   "Юра,  Юра!"  --  зовет  его  где-то  рядом дворник Маркел.
Начался вынос,  Маркелу надо тащить вниз на улицу венки,  а он
не  может доискаться Юры,  да вдобавок еще застрял в  спальне,
где венки сложены горою,  потому что дверь из нее придерживает
открывшаяся дверца гардероба и не дает Маркелу выйти.
   -- Маркел! Маркел! Юра! -- зовут их снизу.
   Маркел   одним   ударом   расправляется  с   образовавшимся
препятствием и сбегает с несколькими венками вниз по лестнице.
   "Святый Боже,  святый крепкий, святый бессмертный" -- тихим
веянием  проволакивается по  переулку и  остается в  нем,  как
будто  провели  мягким  страусовым пером  по  воздуху,  и  все
качается:  венки  и  встречные,  головы  лошадей с  султанами,
отлетающее кадило на  цепочке в  руке священника,  белая земля
под ногами.
   -- Юра!  Боже,  наконец-то. Проснись, пожалуйста, -- трясет
его за плечо доискавшаяся его Шура Шлезингер.  -- Что с тобой?
Выносят. Ты с нами?
   -- Ну конечно.

17


   Отпевание кончилось.  Нищие,  зябко  переступая с  ноги  на
ногу, теснее сдвинулись в две шеренги. Колыхнулись и чуть-чуть
переместились похоронные дроги  одноколка  с  венками,  карета
Крюгеров.
   Ближе  к  церкви  подтянулись  извозчики.  Из  храма  вышла
заплаканная Шура Шлезингер и, подняв отсыревшую от слез вуаль,
скользнула испытующим взором вдоль линии извозчиков. Отыскав в
их ряду носильщиков из бюро,  она кивком подозвала их к себе и
скрылась с ними в церкви. Из церкви валило все больше народу.
   -- Вот  и  Анина-Иваннина  очередь.   Приказала  кланяться,
вынула, бедняжка, далекий билет.
   -- Да, отпрыгалась, бедная. Поехала, стрекоза, отдыхать.
   -- У вас извозчик или вы на одиннадцатом номере?
   -- Застоялись ноги. Чуточку пройдемся и поедем.
   -- Заметили,  как  Фуфков расстроен?  На  новопреставленную
смотрел, слезы градом, сморкается, так бы и съел. А рядом муж.
   -- Он всю жизнь на нее запускал глазенапа.
   С  такими  разговорами тащились на  другой конец  города на
кладбище.  В этот день отдало после сильных морозов.  День был
полон недвижной тяжести,  день отпустившего мороза и отошедшей
жизни,  день,  самой природой как бы созданный для погребения.
Погрязневший снег  словно просвечивал сквозь наброшенный креп,
из-за оград смотрели темные, как серебро с чернью, мокрые елки
и походили на траур.
   Это было то самое, памятное кладбище, место упокоения Марии
Николаевны.   Юра   последние  годы   совсем  не   попадал  на
материнскую  могилу.  "Мамочка",  --  посмотрев  издали  в  ту
сторону, прошептал он почти губами тех лет.
   Расходились торжественно и  даже  картинно  по  расчищенным
дорожкам,  уклончивые извивы  которых  плохо  согласовались со
скорбной размеренностью их  шага.  Александр Александрович вел
под  руку  Тоню.  За  ними  следовали Крюгеры.  Тоне очень шел
траур.
   На купольных цепях крестов и на розовых монастырских стенах
лохматился  иней,  бородатый,  как  плесень.  В  дальнем  углу
монастырского двора от стены к  стене были протянуты веревки с
развешенным для сушки стираным бельем --  рубашки с  тяжелыми,
набрякшими рукавами, скатерти персикового цвета, кривые, плохо
выжатые простыни.  Юра вгляделся в ту сторону и понял, что это
то  место  на  монастырской земле,  где  тогда бушевала вьюга,
измененное новыми постройками.
   Юра шел один,  быстрой ходьбой опережая остальных,  изредка
останавливаясь  и   их  поджидая.   В  ответ  на  опустошение,
произведенное смертью в этом медленно шагавшем сзади обществе,
ему  с   непреодолимостью,   с  какою  вода,   крутя  воронки,
устремляется в глубину,  хотелось мечтать и думать,  трудиться
над формами,  производить красоту.  Сейчас,  как никогда,  ему
было ясно,  что искусство всегда,  не переставая, занято двумя
вещами. Оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит
этим  жизнь.   Большое,   истинное  искусство,   то,   которое
называется Откровением Иоанна, и то, которое его дописывает.
   Юра  с  вожделением  предвкушал,  как  он  на  день-на  два
исчезнет с  семейного и  университетского горизонта и  в  свои
заупокойные строки по Анне Ивановне вставит все, что ему к той
минуте подвернется,  все  случайное,  что ему подсунет жизнь:
две-три  лучших отличительных черты  покойной;  образ  Тони  в
трауре; несколько уличных наблюдений по пути назад с кладбища;
стираное белье на том месте, где давно когда-то ночью завывала
вьюга и он плакал маленьким.
 
Главная страница | Далее


Нет комментариев.





Оставить комментарий:
Ваше Имя:
Email:
Антибот:  
Ваш комментарий: