Б.Л.Пастернак
Доктор Живаго

Кн.1. Ч.1. Пятичасовой скорый.
Кн.1. Ч.2. Девочка из другого круга.
Кн.1. Ч.3. Елка у Свентицких.
Кн.1. Ч.4. Назревшие неизбежности.
Кн.1. Ч.5. Прощанье со старым.
Кн.1. Ч.6. Московское становище.
Кн.1. Ч.7. В дороге.
Кн.2. Ч.8. Приезд.
Кн.2. Ч.9. Варыкино.
Кн.2. Ч.10. На большой дороге.
Кн.2. Ч.11. Лесное воинство.
Кн.2. Ч.12. Рябина в сахаре.
Кн.2. Ч.13. Против дома с фигурами.
Кн.2. Ч.14. Опять в Варыкине.
Кн.2. Ч.15. Окончание.
Кн.2. Ч.16. Эпилог.
Кн.2. Ч.17. Стихотворения Юрия Живаго.
 
Книга вторая. Часть десятая. НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ 


1


   Стояли  города,   села,  станки.  Город  Крестовоздвиженск,
станица  Омельчино,   Пажинск,  Тысяцкое,  починок  Яглинское,
Звонарская  слобода,  станок  Вольное,  Гуртовщики,  Кежемская
заимка,  станица Казеево,  слобода Кутейный посад,  село Малый
Ермолай.
   Тракт пролегал через них,  старый-престарый, самый старый в
Сибири,  старинный почтовый  тракт.  Он,  как  хлеб,  разрезал
города  пополам  ножом  главной  улицы,  а  села  пролетал  не
оборачиваясь,  раскидав далеко  позади шпалерами выстроившиеся
избы, или выгнув их дугой или крюком внезапного поворота.
   В  далеком  прошлом,  до  прокладки железной  дороги  через
Ходатское,  проносились по тракту почтовые тройки.  Тянулись в
одну  сторону  обозы  с  чаями,  хлебом  и  железом  фабричной
выделки,  а  в  другую прогоняли под  конвоем по  этапу  пешие
партии арестантов. Шагали в ногу, все разом позвякивая железом
накандальников,  пропащие,  отчаянные головушки, страшные, как
молнии небесные. И леса шумели кругом, темные, непроходимые.
   Тракт  жил  одной  семьей.  Знались  и  роднились  город  с
городом, селенье с селеньем. В Ходатском, на его пересечении с
железною    дорогой    были    паровозоремонтные   мастерские,
механические заведения, подсобные железной дороге, мыкала горе
голытьба,   скученная  в  казармах,  болела,  мерла.  Отбывшие
каторгу   политические  ссыльные  с   техническими  познаниями
выходили сюда в мастера, оставались тут на поселении.
   Вдоль  всей  этой  линии  первоначальные Советы давно  были
свергнуты.   Некоторое  время   держалась  власть   Сибирского
временного правительства,  а теперь сменена была по всему краю
властью верховного правителя Колчака.

2


   На одном из перегонов дорога долго подымалась в гору. Обзор
открывавшихся далей все расширялся.  Казалось,  конца не будет
подъему и  росту кругозора.  И  когда лошади и люди уставали и
останавливались,  чтобы  перевести дыхание,  подъем  кончался.
Впереди под дорожный мост бросалась быстрая река Кежма.
   За  рекой на еще более крутой высоте показывалась кирпичная
стена   Воздвиженского   монастыря.   Дорога   низом   огибала
монастырский косогор  и  в  несколько поворотов между  задними
дворами окраины пробиралась внутрь города.
   Там  она еще раз захватывала край монастырского владения на
главной  площади,  куда  растворялись  железные,  крашенные  в
зеленую  краску  монастырские ворота.  Вратную икону  на  арке
входа   полувенком   обрамляла   надпись   золотом:   "Радуйся
живоносный кресте, благочестия непобедимая победа".
   Была зима в исходе,  Страстная,  конец великого поста. Снег
на дорогах чернел,  обличая начавшееся таяние, а на крышах был
еще бел и нависал плотными высокими шапками.
   Мальчишкам,    лазившим   к   звонарям   на   Воздвиженскую
колокольню,  дома внизу казались сдвинутыми в  кучу маленькими
ларцами и  ковчежцами.  К  домам подходили величиной в точечку
маленькие черные человечки. Некоторых с колокольни узнавали по
движениям.  Подходившие  читали  расклеенный  по  стенам  указ
Верховного  правителя  о   призыве  в   армию  трех  очередных
возрастов.

3


   Ночь принесла много непредвиденного.  Стало тепло, необычно
для такого времени.  Моросил бисерный дождь,  такой воздушный,
что казалось,  он  не  достигал земли,  и  дымкой водяной пыли
расплывался в  воздухе.  Но  это  была видимость.  Его теплых,
ручьями растекавшихся вод было достаточно, чтобы смыть дочиста
снег с  земли,  которая теперь вся  чернела,  лоснясь,  как от
пота.
   Малорослые  яблони,   все   в   почках,   чудесным  образом
перекидывали из  садов  ветки через заборы на  улицу.  С  них,
недружно перестукиваясь,  падали капли на деревянные тротуары.
Барабанный разнобой их раздавался по всему городу.
   Лаял  и  скулил во  дворе фотографии до  утра посаженный на
цепь щенок Томик.  Может быть,  раздраженная его лаем, на весь
город каркала ворона в саду у Галузиных.
   В  нижней части города купцу Любезнову привезли три  телеги
клади.  Он отказывался ее принять, говоря, что это ошибка и он
такого товару никогда не  заказывал.  Ссылаясь на поздний час,
молодцы ломовики просились к  нему на ночлег.  Купец ругался с
ними,  гнал их прочь и не отворял им ворот. Перебранка их тоже
была слышна во всем городе.
   В  час седьмЫй по церковному,  а по общему часоисчислению в
час ночи,  от самого грузного, чуть шевельнувшегося колокола у
Воздвиженья отделилась и  поплыла,  смешиваясь с темною влагой
дождя,   волна  тихого,   темного  и  сладкого  гудения.   Она
оттолкнулась от колокола,  как отрывается от берега и тонет, и
растворяется в реке отмытая половодьем земляная глыба.
   Это   была  ночь  на   Великий  четверг,   день  Двенадцати
евангелий.  В  глубине за  сетчатою пеленою дождя  двинулись и
поплыли  еле  различимые огоньки и  озаренные ими  лбы,  носы,
лица. Говеющие прошли к утрене.
   Через четверть часа от монастыря послышались приближающиеся
шаги  по  мосткам  тротуара.  Это  возвращалась к  себе  домой
лавочница  Галузина  с  едва  начавшейся  заутрени.   Она  шла
неровною  походкою,   то  разбегаясь,   то  останавливаясь,  в
накинутом на  голову  платке  и  расстегнутой шубе.  Ей  стало
нехорошо в  духоте церкви и  она  вышла на  воздух,  а  теперь
стыдилась и  сожалела,  что не достояла службы и второй год не
говеет.  Но не в этом была причина ее печали.  Днем ее огорчил
расклеенный всюду  приказ  о  мобилизации,  действию  которого
подлежал  ее   бедный  дурачок  сын  Тереша.   Она  гнала  это
неудовольствие из  головы,  но  всюду белевший в  темноте клок
объявления напоминал ей о нем.
   Дом был за углом,  рукой подать,  но на воле ей было лучше.
Ей хотелось побыть на воздухе, ее не тянуло домой, в духоту.
   Грустные мысли обуревали ее.  Если бы она взялась продумать
их  вслух по порядку,  у  нее не хватило бы слов и  времени до
рассвета.   А  тут,  на  улице,  эти  нерадостные  соображения
налетали целыми комками, и со всеми ими можно было разделаться
в  несколько минут,  в два-три конца от угла монастыря до угла
площади.
   Светлый праздник на  носу,  а  в  доме ни  живой души,  все
разъехались,  оставили ее одну. А что, разве не одну? Конечно,
одну.  Воспитанница Ксюша не в счет.  Да и кто она? Чужая душа
потемки.   Может,   она  друг,   может,  враг,  может,  тайная
соперница.  Перешла она в наследство от первого мужнина брака,
Власушкина приемная дочь.  А может, не приемная, а незаконная?
А может,  и вовсе не дочь,  а совсем из другой оперы!  Разве в
мужскую душу  влезешь?  А  впрочем,  ничего не  скажешь против
девушки.   Умная,  красивая,  примерная.  Куда  умнее  дурачка
Терешки и отца приемного.
   Вот и одна она на пороге Святой, покинули, разлетелись, кто
куда.
   Муж  Власушка  вдоль  по  тракту  пустился новобранцам речи
говорить,  напутствовать призванных на ратный подвиг.  А лучше
бы, дурак, о родном сыне позаботился, выгородил от смертельной
опасности.
   Сын  Тереша  тоже  не  утерпел,  бросился наутек,  накануне
великого  праздника.   В   Кутейный  посад  укатил  к   родне,
развлечься, утешиться после перенесенного. Исключили малого из
реального.   В  половине  классов  по  два  года  высидел  без
последствий, а в восьмом не пожалели, выперли.
   Ах какая тоска!  О Господи!  Отчего стало так плохо, просто
руки опускаются.  ВсT из рук валится,  не хочется жить! Отчего
это так сделалось?  В том ли сила, что революция? Нет, ах нет!
От  войны это  всT.  Перебили на  войне весь  цвет мужской,  и
осталась одна гниль никчемная, никудышная.
   То ли было в батюшкином дому,  у отца подрядчика?  Отец был
непьющий,  грамотный, дом был полная чаша. И две сестры Поля и
Оля.  И  так  имена складно сходились,  такие же  обе они были
согласные,  под пару красавицы.  И  плотничьи десятники к отцу
ходили видные, статные, авантажные. Или вдруг вздумали они, --
нужды в доме не знали --  вздумали шести шерстей шарфы вязать,
затейницы.  И  что же,  такие оказались вязальщицы,  по  всему
уезду  шарфы славились.  И  всT,  бывало,  радовало густотой и
стройностью,  --  церковная служба, танцы, люди, манеры, даром
что из простых была семья, мещане, из крестьянского и рабочего
звания.  И Россия тоже была в девушках, и были у ней настоящие
поклонники,  настоящие защитники,  не чета нынешним.  А теперь
сошел  со  всего  лоск,  одна  штатская шваль адвокатская,  да
жидова день  и  ночь без  устали слова жует,  словами давится.
Власушка  со  приятели думает  замануть назад  золотое  старое
времячко  шампанским  и  добрыми  пожеланиями.  Да  разве  так
потерянной любви добиваются?  Камни надо  ворочать для  этого,
горы двигать, землю рыть!

4


   Галузина уже не  раз доходила до привоза,  торговой площади
Крестовоздвиженска.  Отсюда в дом к ней было налево. Но каждый
раз она передумывала, поворачивала назад и опять углублялась в
прилегавшие к монастырю закоулки.
   Привозная  площадь была величиной с большое поле. В прежнее
время  по  базарным  дням  крестьяне  уставляли  ее всю своими
телегами.  Одним  концом  она  упиралась  в  конец Еленинской.
Другая сторона по кривой дуге была застроена небольшими домами
в  один этаж или два. Все они были заняты амбарами, конторами,
торговыми помещениями, мастерскими ремесленников.
   Здесь,    в   спокойные   времена,   бывало,   за   чтением
газеты-копейки восседал на стуле у порога своей широченной, на
четыре     железных     раствора     раскидывавшейся    двери,
грубиян-медведь в очках и длиннополом сюртуке, женоненавистник
Брюханов,   торговавший  кожами,   дегтем,  колесами,  конской
сбруей, овсом и сеном.
   Здесь   на   выставке  маленького  тусклого  оконца  годами
пылилось  несколько  картонных коробок  с  парными,  убранными
лентами и букетиками,  свадебными свечами. За оконцем в пустой
комнатке без  мебели и  почти без  признаков товара,  если  не
считать нескольких наложенных один  на  другой вощаных кругов,
совершались  тысячные  сделки  на   мастику,   воск  и   свечи
неведомыми  доверенными  неведомо  где  проживавшего  свечного
миллионера.
   Здесь  в  середине уличного ряда  находилась большая в  три
окна  колониальная лавка Галузиных.  В  ней  три  раза в  день
подметали щепяшийся некрашеный пол  спитым чаем,  который пили
без меры весь день приказчики и хозяин.  Здесь молодая хозяйка
охотно  и  часто  сиживала за  кассой.  Любимый  ее  цвет  был
лиловый,  фиолетовый,  цвет  церковного,  особо торжественного
облачения,   цвет   нераспустившейся  сирени,   цвет   лучшего
бархатного ее платья,  цвет ее столового винного стекла.  Цвет
счастья,     цвет     воспоминаний,     цвет     закатившегося
дореволюционного   девичества   России    казался   ей    тоже
светлосиреневым. И она любила сидеть в лавке за кассой, потому
что   благоухавший   крахмалом,    сахаром   и    темнолиловой
черносмородинной  карамелью  в   стеклянной  банке  фиолетовый
сумрак помещения подходил под ее излюбленный цвет.
   Здесь  на  углу,  рядом  с  лесным  складом  стоял  старый,
рассевшийся  на   четыре  стороны,   как  подержанный  рыдван,
двухэтажный дом из серого теса. Он состоял из четырTх квартир.
В  них было два входа,  по обоим углам фасада.  Левую половину
низа занимал аптекарский магазин Залкинда,  правую --  контора
нотариуса.   Над   аптекарским   магазином   проживал   старый
многосемейный дамский портной Шмулевич.  Против портного,  над
нотариусом,  ютилось много квартирантов,  о профессиях которых
говорили покрывавшие всю  входную  дверь  вывески и  таблички.
Здесь производилась починка часов и  принимал заказы сапожник.
Здесь  держали  фотографию  компаньоны Жук  и  Штродах,  здесь
помещалась гравировальня Каминского.
   Ввиду  тесноты  переполненной  квартиры  молодые  помощники
фотографов,  ретушер Сеня Магидсон и студент Блажеин соорудили
себе род лаборатории во дворе,  в проходной конторке дровяного
сарая.  Они и  сейчас там,  по-видимому,  занимались,  судя по
злому  глазу  красного  проявительного  фонаря,   подслеповато
мигавшего в оконце конторки.  Под этим оконцем и сидел на цепи
повизгивавший на всю Еленинскую песик Томка.
   "Сбились  всем кагалом", -- подумала Галузина, проходя мимо
серого  дома.  --  "Притон  нищеты  и  грязи".  Но  тут же она
рассудила,  что  неправ  Влас Пахомович в своем юдофобстве. Не
велика  спица  в  колеснице  эти  люди, чтобы что-то значить в
судьбах  державы.  Впрочем,  спроси  старика Шмулевича, отчего
непорядок   и   смута,   изогнется,  скривит  рожу  и  скажет,
осклабившись: "Лейбочкины штучки".
   Ах,  но о  чем,  но о чем она думает,  чем забивает голову?
Разве в  этом дело?  В  том ли беда?  Беда в  городах.  Не ими
Россия держится. Польстившись на образованность, потянулись за
городскими и не вытянули.  От своего берега отстали,  к чужому
не пристали.
   А,  может быть,  наоборот,  весь грех в невежестве.  Ученый
сквозь землю видит,  обо всем заранее догадается.  А  мы когда
голову снимут,  тогда шапки хватимся.  Как в темном лесу.  Оно
положим не  сладко  теперь  и  образованным.  Вон  из  городов
погнало бесхлебье. Ну вот и разберись. Сам чорт ногу сломит.
   А  все-таки то  ли дело наша родня деревенская?  Селитвины,
Шелабурины,  Памфил Палых, братья Нестор и Панкрат Модых? Своя
рука владыка,  себе головы,  хозяева.  Дворы по  тракту новые,
залюбуешься.  Десятин по пятнадцати засева у каждого,  лошади,
овцы,  коровы,  свиньи.  Хлеба  запасено вперед года  на  три.
Инвентарь --  загляденье.  Уборочные машины. Перед ними Колчак
лебезит,   к  себе  зазывает,  комиссары  в  лесное  ополчение
сманивают.  С  войны пришли в  Георгиях,  и  сразу нарасхват в
инструктора.  Хушь ты  с  погонами,  хушь без  погон.  Коли ты
человек знающий, везде на тебя спрос. Не пропадешь.
   Однако  пора  домой.  Просто неприлично так  долго  женщине
разгуливать. Добро бы у себя в саду. Да там развезло, увязнешь
в грязи. Как будто маленько отлегло.
   И  окончательно запутавшись  в  рассуждениях и  потеряв  их
нить,  Галузина подошла к  дому.  Но перед тем как переступить
его порог,  она в  минуту топтания перед крыльцом еще охватила
мысленным взором много всякой всячины.
   Она вспомнила теперешних верховодов в Ходатском,  о которых
имела близкое представление,  политических ссыльных из столиц,
Тиверзина,   Антипова,   анархиста  Вдовиченко-Черное   знамя,
здешнего слесаря Горшеню Бешеного.  ВсT  это были люди себе на
уме.  Много они  на  своем веку перебаламутили,  что-то  верно
опять замышляют,  готовят.  Без этого не могут.  Жизнь провели
при машинах и сами безжалостные, холодные, как машины. Ходят в
коротких,  поверх фуфаек,  пиджаках, папиросы курят в костяных
мундштуках,  чтобы чем  не  заразиться,  пьют  кипяченую воду.
Ничего не  выйдет у  Власушки,  эти  всT перевернут по-своему,
всегда поставят на своем.
   И она задумалась о себе. Она знала, что она женщина славная
и самобытная, хорошо сохранившаяся и умная, не плохой человек.
Ни  одно  из  этих  качеств  не  встречало  признания  в  этой
захолустной дыре,  да  и  нигде,  может быть.  И  непристойные
куплеты о  дуре Сентетюрихе,  известные по всему Зауралью,  из
которых можно было привести только начальные строчки:

   Сентетюриха телегу продала,
   На те деньги балалайку завела,

   а дальше шли скабрезности, в Крестовоздвиженске пелись, как
она подозревала, с намеком на нее.
   И, горько вздохнув, она вошла в дом.

5


   Не останавливаясь в  передней,  она прошла в  шубе к себе в
спальню.   Окна  комнаты  выходили  в  сад.   Теперь,   ночью,
нагромождения теней перед окном внутри,  и  за  окном снаружи,
почти   повторяли  друг   друга.   Обвисавшие  мешки   оконных
драпировок были почти как обвисающие мешки деревьев на  дворе,
голых и черных,  с неясными очертаниями.  Тафтяную ночную тьму
кончавшейся зимы  в  саду  согревал  пробившийся сквозь  землю
чернолиловый жар надвинувшейся весны. В комнате приблизительно
в  такое же сочетание вступали два сходных начала,  и  пыльную
духоту   плохо   выбитых   занавесей   смягчал   и   скрашивал
темнофиолетовый жар приближающегося праздника.
   Богородица на  иконе выпрастывала из серебряной ризы оклада
узкие, кверху обращенные, смуглые ладони. Она держала в каждой
как  бы  по  две  начальных и  конечных греческих буквы своего
византийского наименования: метер неу, Матерь Божия. Вложенная
в  золотой  подлампадник  темная,   как  чернильница,  лампада
гранатового    стекла    разбрасывала   по    ковру    спальни
звездообразное, зубчиками чашки расщепленное мерцание.
   Скидывая платок и  шубу,  Галузина неловко повернулась и ее
опять  кольнуло  в   бок  и   стало  подпирать  лопатку.   Она
вскрикнула,  испугалась,  стала лепетать: "Великое заступление
печальным,  Богородице чистая, скорая помощница, миру покров",
-- и  заплакала.  Потом,  выждав,  когда боль улеглась,  стала
раздеваться.   Задние  крючки  воротника  и   на  спинке  лифа
выскальзывали из-под ее рук и  зарывались в  морщинки дымчатой
ткани. Она с трудом нашаривала их.
   В комнату вошла разбуженная ее приходом воспитанница Ксюша.
   -- Что же вы в потемках, маменька? Хотите, я лампу принесу?
   -- Не надо. И так видно.
   -- Мамочка  Ольга  Ниловна,  дайте  я  расстегну.  Не  надо
мучиться.
   -- Не  слушаются пальцы,  хоть  плачь.  Не  хватило  ума  у
порхатого  крючки   пришить  по-человечески,   слепая  курица.
Спороть донизу и всей кромкой в рожу.
   -- Хорошо пели  у  Воздвиженья.  Ночь тихая.  Сюда доносило
воздухом.
   -- Пели-то хорошо. Да мне, мать моя, плохо. Опять колотье и
тут и тут. Везде. Вот какой грех. Не знаю, что делать.
   -- Гомеопат Стыдобский вам помогал.
   -- Всегда  советы  неисполнимые.   Коновал  твой   гомеопат
оказался.  Ни в  дудочку,  ни в  сопелочку.  Это во-первых.  А
во-вторых,  уехал он.  Уехал,  уехал.  Да  не  он один.  Перед
праздником все  кинулись  из  города.  Землетрясение ли  какое
предвидится?
   -- Ну тогда пленный доктор венгерский хорошо вас пользовал.
   -- Опять ерунда с горохом. Говорю тебе, никого не осталось,
все разбрелись.  Очутился Керени Лайош с  другими мадьярами за
демаркационной линией.  Служить заставили голубчика.  Взяли  в
Красную армию.
   --  Ведь  это  у  вас  одна мнительность. Сердечный невроз.
Простое  внушение  народное  здесь чудеса производит. Помните,
солдатка  шептунья  вас  с  успехом  заговаривала.  Как  рукой
снимало. Забыла, как ее, солдатку. Имя забыла.
   -- Нет,  ты  положительно считаешь меня  темною дурой.  Еще
чего доброго про меня за глаза Сентетюриху поешь.
   -- Побойтесь Бога! Грех вам, маменька. Лучше напомните, как
солдатку зовут.  На  языке вертится.  Не  успокоюсь,  пока  не
вспомню.
   -- А  у  нее больше имен,  чем юбок.  Не знаю,  какое тебе.
Кубарихой ее зовут и Медведихой, и Злыдарихой. И еще прозвищ с
десяток.  Нет поблизости и ее. Кончились гастроли, ищи ветра в
поле.  Заперли рабу Божию в  Кежемскую тюрьму.  За вытравление
плода и порошки какие-то.  А она, вишь, чем в остроге скучать,
из  тюрьмы дала драла куда-то на Дальний Восток.  Я  ведь тебе
говорю,  все  разбежались.  Влас  Пахомыч,  Тереша,  тетя Поля
сердце податливое.  Честных женщин одни мы с тобой две дуры во
всем городе, разве я шучу. И никакой врачебной помощи. Случись
что, и конец, никого не докличешься. Говорили, знаменитость из
Москвы в Юрятине,  профессор, сын самоубийцы купца сибирского.
Пока  я  раздумывала выписать,  двадцать  красных  кордонов на
дороге наставили,  чихнуть некуда.  А теперь о другом.  Ступай
спать и  я лечь попробую.  Тебе студент Блажеин голову кружит.
Зачем отпираться.  ВсT  равно не  ухоронишься,  покраснела как
рак. Трудится твой студент несчастный над карточками во святую
ночь, карточки мои проявляет и печатает. Сами не спят и другим
спать не дают.  Томик у них на весь город заливается. И ворона
стерьва раскаркалась у  нас на  яблоне,  видно опять не уснуть
мне  всю ночь.  Да  что ты,  право,  обижаешься,  недотрога ты
этакая? На то и студенты, чтобы девушкам нравиться.

6


   -- Что это там собака надрывается?  Надо бы  посмотреть,  в
чем дело. Даром она лаять не станет. Погоди, Лидочка, дуй тебя
в  хвост,  помолчи минуту.  Надо выяснить обстановку.  НеровTн
час,  ащеулы нагрянут.  Ты  не уходи,  Устин.  И  ты стой тут,
Сивоблюй. Без вас обойдется.
   Не  слышавший просьб,  чтобы он  повременил и  остановился,
представитель   из    центра   продолжал   устало   ораторской
скороговоркой:
   -- Существующая в Сибири буржуазно-военная власть политикой
грабежа,  поборов,  насилия, расстрелов и пыток должна открыть
глаза заблуждающимся. Она враждебна не только рабочему классу,
но по сути вещей и  всему трудовому крестьянству.  Сибирское и
Уральское трудовое крестьянство должно  понять,  что  только в
союзе  с  городским  пролетариатом  и  солдатами,  в  союзе  с
киргизской и бурятской беднотой...
   Наконец,  он расслышал, что его обрывают, остановился, утер
платком потное  лицо,  утомленно опустил опухшие веки,  закрыл
глаза.
   Близстоявшие к нему обращались вполголоса:
   -- Передохни маненько. Водицы испей.
   Беспокоившемуся партизанскому главарю сообщали:
   -- Да чего ты волнуешься? ВсT в порядке. Сигнальный фонарик
на окне.  Сторожевой пост,  говоря картинно,  пожирает глазами
пространство.  Я полагаю,  можно возобновить слово по докладу.
Говорите, товарищ Лидочка.
   Внутренность большого сарая  была  освобождена от  дров.  В
очищенной  части  происходило  нелегальное  собрание.   Ширмою
собравшимся служила дровяная кладь до потолка,  отгораживавшая
эту порожнюю половину от проходной конторки и входа.  В случае
опасности собравшимся был  обеспечен спуск  под  пол  и  выход
из-под  земли  на  глухие задворки Константиновского тупика за
монастырскою стеною.
   Докладчик,  в черной коленкоровой шапочке, прикрывавшей его
лысину во всю голову, с матовым бледнооливковым лицом и черной
бородою  до  ушей,  страдал  нервною  испариной  и  всT  время
обливался  потом.  Он  жадно  разжигал  недокуренный окурок  о
горячую воздушную струю горевшей на столе керосиновой лампы, и
низко  нагибался к  разбросанным на  столе бумажкам.  Нервно и
быстро бегая по ним близорукими глазками и точно их обнюхивая,
он продолжал тусклым и усталым голосом:
   -- Этот  союз  городской и  деревенской бедноты  осуществим
только  через  советы.  Волею  неволей  сибирское крестьянство
будет теперь стремиться к  тому же,  за  что  уже  давно начал
борьбу  сибирский  рабочий.   Их  общая  цель  есть  свержение
ненавистного  народу  самодержавия  адмиралов  и   атаманов  и
установление власти  советов  крестьян  и  солдат  посредством
всенародного  вооруженного восстания.  При  этом  в  борьбе  с
вооруженными до зубов офицерско-казачьими наемниками буржуазии
восставшим придется вести правильную фронтовую войну,  упорную
и продолжительную.
   Опять он  остановился,  утер  пот,  закрыл глаза.  Противно
регламенту  кто-то  встал,   поднял  руку,   пожелал  вставить
замечание.
   Партизанский   главарь,   точнее   военачальник  Кежемского
объединения  партизан  Зауралья,   сидел   перед  самым  носом
докладчика в вызывающе-небрежной позе,  и грубо перебивал его,
не выказывая ему никакого уважения.  С трудом верилось,  чтобы
такой  молодой  военный,   почти  мальчик,  командовал  целыми
армиями  и   соединениями,   и   его  слушались  и  перед  ним
благоговели. Он сидел, кутая руки и ноги в борта кавалерийской
шинели.  Сброшенный шинельный верх  и  рукава,  перекинутые на
спинку  стула,  открывали  туловище  в  гимнастерке с  темными
следами споротых прапорщицких погон.
   По  его бокам стояли два безмолвных молодца из  его охраны,
однолетки ему,  в белых, успевших посереть овчинных коротайках
с  курчавой  мерлушковой выпушкой.  Их  каменные красивые лица
ничего  не  выражали,  кроме  слепой  преданности начальнику и
готовности  ради   него  на   что   угодно.   Они   оставались
безучастными к  собранию,  затронутым на  нем  вопросам,  ходу
прений, не говорили и не улыбались.
   Кроме   этих   людей,    в    сарае   было   еще    человек
десять-пятнадцать народу.  Одни стояли, другие сидели на полу,
вытянув ноги в  длину или задрав кверху колени и прислонившись
к стене и ее кругло выступающим проконопаченным бревнам.
   Для  почетных  гостей  были расставлены стулья. Их занимали
три-четыре   человека   рабочих,   старые   участники   первой
революции,  среди  них угрюмый, изменившийся Тиверзин и всегда
ему  поддакивавший  друг его, старик Антипов. Сопричисленные к
божественному разряду, к ногам которого революция положила все
дары   свои   и   жертвы,  они  сидели  молчаливыми,  строгими
истуканами, из которых политическая спесь вытравила все живое,
человеческое.
   Были еще в  сарае фигуры,  достойные внимания.  Не  зная ни
минуты покоя,  вставал с  полу и садился на пол,  расхаживал и
останавливался  посреди   сарая   столп   русского   анархизма
Вдовиченко-Черное знамя,  толстяк и великан с крупной головой,
крупным  ртом  и  львиною  гривой,  из  офицеров  чуть  ли  не
последней  Русско-Турецкой  войны  и,  во  всяком  случае,  --
Русско-Японской, вечно поглощенный своими бреднями мечтатель.
   По причине беспредельного добродушия и  исполинского роста,
который  мешал  ему  замечать  явления  неравного  и  меньшего
размера,    он   без   достаточного   внимания   относился   к
происходившему и,  понимая всT  превратно,  принимал противные
мнения за свои собственные и со всеми соглашался.
   Рядом с  его  местом на  полу  сидел его  знакомый,  лесной
охотник и зверолов Свирид. Хотя Свирид не крестьянствовал, его
земляная,  черносошная  сущность  проглядывала  сквозь  разрез
темной суконной рубахи,  которую он  сгребал в  комок вместе с
крестиком у  ворота и  скреб и  возил ею  по  телу,  почесывая
грудь.  Это  был мужик полубурят,  душевный и  неграмотный,  с
волосами узкими косицами,  редкими усами  и  еще  более редкой
бородой в  несколько волосков.  Монгольский склад  старил  его
лицо, всT время морщившееся сочувственной улыбкой.
   Докладчик,   объезжавший  Сибирь   с   Военною  инструкцией
Центрального комитета,  витал  мыслями  в  ширях  пространств,
которые   ему   еще   предстояло   охватить.   К   большинству
присутствовавших на  собрании  он  относился безразлично.  Но,
революционер и  народолюбец от младых ногтей,  он с  обожанием
смотрел на  сидевшего против  него  юного  полководца.  Он  не
только  прощал  мальчику все  его  грубости,  представлявшиеся
старику  голосом  почвенной  подспудной  революционности,   но
относился с  восхищением к  его  развязным выпадам,  как может
нравиться   влюбленной  женщине   наглая   бесцеремонность  ее
повелителя.
   Партизанский вождь был сын Микулицына Ливерий, докладчик из
центра --  бывший трудовик-кооператор, в прошлом примыкавший к
социалистам  революционерам,   Костоед-Амурский.  В  последнее
время он  пересмотрел свои позиции,  признал ошибочность своей
платформы,   в   нескольких   развернутых  заявлениях   принес
покаяние, и не только был принят в коммунистическую партию, но
вскоре по  вступлении в  нее,  послан на  такую  ответственную
работу.
   Эту  работу поручили ему,  человеку отнюдь не  военному,  в
уважение к его революционному стажу, к его тюремным мытарствам
и  отсидкам,  а также из предположения,  что ему,  как бывшему
кооператору,    должны   быть   хорошо   известны   настроения
крестьянских масс в охваченной восстаниями Западной Сибири.  А
в  данном  вопросе это  предполагаемое знакомство было  важнее
военных знаний.
   Перемена    политических   убеждений    сделала    Костоеда
неузнаваемым.  Она изменила его внешность,  движения,  манеры.
Никто не помнил, чтобы в прежние времена он когда-либо был лыс
и  бородат.  Но  может быть,  все  это было накладное?  Партия
предписала ему строгую зашифрованность.  Подпольные его клички
были Берендей и товарищ Лидочка.
   Когда  улегся  шум,  вызванный  несвоевременным  заявлением
Вдовиченки о  его согласии с  зачитанными пунктами инструкции,
Костоед продолжал:
   -- В  целях  возможно полного охвата  нарастающего движения
крестьянских масс,  необходимо немедленно установить связь  со
всеми   партизанскими   отрядами,    находящимися   в   районе
губернского комитета.
   Далее Костоед заговорил об устройстве явок, паролей, шифров
и способов сообщения. Затем опять он перешел к подробностям.
   -- Сообщить отрядам,  в  каких  пунктах  имеются оружейные,
обмундировочные и  продовольственные склады белых учреждений и
организаций,  где хранятся крупные денежные средства и система
их хранения.
   Надобно детально,  во всех подробностях разработать вопросы
о   внутреннем   устройстве   отрядов,    о   начальниках,   о
военно-товарищеской дисциплине, о конспирации, о связи отрядов
с внешним миром,  об отношении к местному населению, о полевом
военно-революционном суде,  о  подрывной тактике на территории
противника,   как-то:  о  разрушении  мостов,  железнодорожных
линий,    пароходов,    барж,   станций,   мастерских   с   их
технологическими приспособлениями,  телеграфа, шахт, предметов
продовольствия.
   Ливерий терпел-терпел и  не выдержал.  ВсT это казалось ему
не относящимся к делу дилетантским бредом. Он сказал:
   -- Прекрасная лекция.  Намотаю на ус.  Видимо, всT это надо
принять без возражения, чтобы не лишиться опоры Красной армии.
   -- Разумеется.
   -- А  что  же  мне  делать,  распрекрасная моя  Лидочка,  с
детскою твоей шпаргалкою, когда, дуй тебя в хвост, силы мои, в
составе трех полков, в том числе артиллерии и конницы, давно в
походе и великолепно бьют противника?
   "Какая прелесть! Какая сила!" -- думал Костоед.
   Спорящих  перебил  Тиверзин. Ему не нравился неуважительный
тон Ливерия. Он сказал:
   -- Извините,  товарищ докладчик. Я не уверен. Может быть, я
неправильно записал один из пунктов инструкции. Я зачту его. Я
хотел  бы  удостовериться:  "Весьма  желательно  привлечение в
комитет  старых  фронтовиков,  бывших  во  время  революции на
фронте  и  состоявших  в  солдатских организациях.  Желательно
иметь  в  составе комитета одного  или  двух  унтер-офицеров и
военного техника". Товарищ Костоед, это правильно записано?
   -- Правильно. Слово в слово. Правильно.
   -- В таком случае позвольте заметить следующее.  Этот пункт
о военных специалистах беспокоит меня.  Мы, рабочие, участники
революции девятьсот пятого года не  привыкли верить армейщине.
Всегда пролезает с ней контрреволюция.
   Кругом раздавались голоса:
   -- Довольно!   Резолюцию!   Резолюцию!   Пора  расходиться.
Поздно.
   -- Я согласен с мнением большинства, -- ввернул громыхающим
басом  Вдовиченко.   --   Выражаясь  поэтически,  вот  именно.
Гражданские институции должны расти снизу,  на демократических
основаниях,  как  посаженные в  землю и  принявшиеся древесные
отводки.  Их  нельзя вбивать сверху,  как столбы частокола.  В
этом  была ошибка якобинской диктатуры,  отчего конвент и  был
раздавлен термидорианцами.
   -- Это как божий день,  --  поддержал приятеля по скитаниям
Свирид,  --  это  ребенок малый  понимает.  Надо  было  раньше
думать,  а  теперь поздно.  Теперь наше дело воевать да переть
напролом. Кряхти да гнись. А то что ж это будет, размахались и
на попят?  Сам сварил, сам и кушай. Сам полез в воду, не кричи
-- утоп.
   -- Резолюцию!  Резолюцию!  -- требовали со всех сторон. Еще
немного поговорили,  со всT менее наблюдающейся связью,  кто в
лес, кто по дрова, и на рассвете закрыли собрание. Расходились
с предосторожностями поодиночке.

7


   Было  одно  живописное место  на  тракте.  Расположенные по
крутому  скату,  разделенные  быстрой  речкой  Пажинкой  почти
соприкасались:  спускавшаяся сверху  деревня Кутейный посад  и
пестревшее под  нею село Малый Ермолай.  В  Кутейном провожали
забранных на  службу  новобранцев,  в  Малом  Ермолае  --  под
председательством   полковника   Штрезе    продолжала   работу
приемочная   комиссия,   свидетельствуя,   после   пасхального
перерыва,   подлежащую  призыву  молодежь  Малоермолаевской  и
нескольких прилегавших волостей.  По случаю набора в селе была
конная милиция и казаки.
   Был третий день не по времени поздней Пасхи и не по времени
ранней  весны,   тихий  и   теплый.   Столы  с  угощением  для
снаряжаемых рекрутов стояли в Кутейном на улице,  под открытым
небом,  с  краю тракта,  чтобы не  мешать езде.  Их  составили
вместе не совсем в  линию,  и  они длинной неправильной кишкою
вытягивались под белыми, спускавшимися до земли скатертями.
   Новобранцев угощали  в  складчину.  Основой  угощения  были
остатки  пасхального стола,  два  копченых окорока,  несколько
куличей,  две-три  пасхи.  Во  всю длину столов стояли миски с
солеными  грибами,   огурцами  и  квашеной  капустой,  тарелки
своего,  крупно нарезанного деревенского хлеба,  широкие блюда
крашеных,   высокою  горкою  выложенных  яиц.   В  их  окраске
преобладали розовые и голубые.
   Наколупанной яичной скорлупой, голубой, розовой и с изнанки
-- белой,  было намусорено на  траве около столов.  Голубого и
розового цвета были высовывавшиеся из-под  пиджаков рубашки на
парнях.  Голубого и розового цвета -- платья девушек. Голубого
цвета было  небо.  Розового --  облака,  плывшие по  небу  так
медленно и стройно, словно небо плыло вместе с ними.
   Розового  цвета  была   подпоясанная  семишолковым  кушаком
рубашка на Власе Пахомовиче Галузине,  когда он бегом,  дробно
стуча  каблуками  сапог  и  выкидывая  ногами  направо-налево,
сбежал с  высокой лесенки Пафнуткинского крыльца к столам,  --
дом Пафнуткиных стоял над столами на горке, -- и начал:
   -- Этот  стакан  народного самогона я  заместо  шампанского
опустошаю за  вас,  ребятушки.  Исполать вам  и  многая  лета,
отъезжающие  молодые  люди!   Господа  новобранцы!   Я   желаю
проздравить вас  еще во  многих других моментах и  отношениях.
Прошу внимания. Крестный путь, который расстилается перед вами
дальнею дорогой, грудью стать на защиту родины от насильников,
заливших поля  родины братоубийственной кровью.  Народ  лелеял
бескровно  обсудить  завоевания  революции,   но   как  партия
большевиков будучи слуги иностранного капитала,  его  заветная
мечта,  Учредительное собрание, разогнано грубою силою штыка и
кровь льется беззащитною рекою. Молодые отъезжающие люди! Выше
подымите поруганную честь русского оружия,  как будучи в долгу
перед  нашими честными союзниками,  мы  покрыли себя  позором,
наблюдая  вслед  за  красными  опять  нагло  подымающую голову
Германию и  Австрию.  С нами Бог,  ребятушки,  --  еще говорил
Галузин,  а уже крики ура и требования качать Власа Пахомовича
заглушали  его  слова.   Он  поднес  стакан  к  губам  и  стал
медленными глотками пить  сивушную,  плохо очищенную жидкость.
Напиток не доставлял ему удовольствия. Он привык к виноградным
винам  более  изысканных  букетов.   Но   сознание  приносимой
общественной жертвы преисполняло его чувством удовлетворения.
   -- Орел у  тебя родитель.  Экий зверь речи отжаривать!  Что
твой  думский  Милюков какой-нибудь.  Ей-Богу,  --  полупьяным
языком среди поднявшейся пьяной многоголосицы нахваливал Гошка
Рябых своему дружку и соседу за столом, Терентию Галузину, его
папашу.  --  Право слово,  орел.  Видно не зря старается. Тебя
хочет языком от солдатчины отхлопотать.
   -- Что   ты,   Гошка!   Посовестился  бы.   Выдумает  тоже,
"отхлопотать".  Подадут повестку в  один день с  тобой,  вот и
отхлопочет.   В  одну  часть  попадем.   Из  реального  теперь
выставили,   сволочи.  Матушка  убивается.  Не  попасть,  чего
доброго,   в   вольноперы.   В   рядовые  пошлют.   А  папаша,
действительно,  насчет речей парадных,  и  не говори.  Мастер.
Главная  вещь,  откуда?  Природное.  Никакого систематического
образования.
   -- Слыхал про Саньку Пафнуткина?
   -- Слыхал. Будто правда это такая зараза?
   -- На   всю   жизнь.    Сухоткой   кончит.   Сам   виноват.
Предупреждали, не ходи. Главная вещь, с кем спутался.
   -- Что же с ним теперь будет?
   -- Трагедия.   Хотел  застрелиться.  Нынче  на  комиссии  в
Ермолае  осматривают,   должно  возьмут.   Пойду,  говорит,  в
партизаны. Отомщу за язвы общества.
   -- Ты слышь,  Гошка. Вот ты говоришь, заразиться. А ежели к
им не ходить, можно другим заболеть.
   -- Я знаю про что ты.  Ты, видать, этим занимаешься. Это не
болезнь, а тайный порок.
   -- Я те в морду дам, Гошка, за такие слова. Не смей обижать
товарища, врун паршивый!
   -- Пошутил я,  утихомирься.  Я что тебе хотел сказать.  Я в
Пажинске  разговлялся.   В   Пажинске  проезжий  лекцию  читал
"Раскрепощение  личности".  Очень  интересно.  Мне  эта  штука
нравится.  Я,  мать твою, в анархисты запишусь. Сила, говорит,
внутри  нас.   Пол,   говорит,   и  характер,   это,  говорит,
пробуждение животного электричества. А? Такой вундеркинт. Но я
здорово  наклюкался.  И  орут  кругом  не  разбери  бери  что,
оглохнешь.  Не могу больше,  Терешка, замолчи. Я говорю, сучье
вымя, маменькин передник, заткнись.
   -- Ты мне, Гошка, только вот что скажи. Еще я про социализм
не все слова знаю. К примеру, саботажник. Какое это выражение?
К чему бы оно?
   -- Я хоша по этим словам профессор, ну как я тебе, Терешка,
сказал,  отстань, я пьян. Саботажник это кто с другим из одной
шайки.  Раз сказано соватажник,  стало быть ты с  ним из одной
ватаги. Понял, балда?
   -- Я  так  и  думал,   что  слово  ругательное.   А  насчет
электрической силы ты правильно. Я по объявлению электрический
пояс   из   Петербурга   надумал   выписать.    Для   поднятия
деятельности.   Наложенным  платежом.   А   тут   вдруг  новый
переворот. Не до поясов.
   Терентий  не   договорил.   Гул   пьяных  голосов  заглушил
громозвучный  раскат  недалекого  взрыва.  Шум  за  столом  на
мгновение прекратился.  Через  минуту  он  возобновился с  еще
более беспорядочною силою.  Часть сидевших повскакала с  мест.
Кто  потверже,  устояли  на  ногах.  Другие,  шатаясь,  хотели
отбрести в сторону,  но не выдержали и,  повалившись под стол,
тут же захрапели. Завизжали женщины. Начался переполох.
   Влас  Пахомович  бросал  взгляды  по  сторонам  в   поисках
виновника.  Вначале он думал, что бабахнуло где-то в Кутейном,
совсем рядом,  может быть,  даже недалеко от  столов.  Шея его
напружилась, лицо побагровело, он заорал во все горло:
   -- Это  какой Иуда  затесавший в  наши ряды безобразничает?
Это  какой материн сын тут гранатами балуется?  Чей бы  он  ни
объявился,  хушь мой собственный,  задушу гадину! Не потерпим,
граждане,  такие шутки шутить!  Требую учинить облаву.  Оцепим
деревню Кутейный посад!  Изловим провоката!  Не  дадим  уйтить
суке!
   Вначале его слушали.  Потом внимание отвлечено было столбом
черного дыма,  медленно поднимавшегося к  небу  из  Волостного
правления в  Малом Ермолае.  Все побежали на обрыв посмотреть,
что там делается.
   Из  горящего  Ермолаевского Волостного  правления  выбежало
несколько раздетых новобранцев,  один  совсем босой и  голый в
едва натянутых штанах,  и полковник Штрезе с другими военными,
производившими приемочный осмотр и браковку.  По селу верхами,
замахиваясь   нагайками   и   вытягивая   тела   и   руки   на
вытягивающихся лошадях,  точно на извивающихся змеях, метались
из  стороны в  сторону казаки и  милиционеры.  Кого-то искали,
кого-то ловили.  Множество народа бежало по дороге в Кутейный.
Вдогонку бегущим на Ермолаевской колокольне дробно и  тревожно
забили в набат.
   События  развивались  дальше  со   страшной  быстротой.   В
сумерки, продолжая свои розыски, Штрезе с казаками поднялся из
села  в  соседний Кутейный.  Окружив  деревню дозорами,  стали
обыскивать каждый дом, каждую усадьбу.
   К   этому  времени  половина  чествуемых  были   готовы  и,
перепившись  до   положения  риз,   спали   непробудным  сном,
привалясь головами  к  краям  столов  или  свалившись под  них
наземь.  Когда стало известно,  что в  деревню пришла милиция,
было уже темно.
   Несколько ребят кинулись от  милиции наутек по  деревенским
задам и,  поторапливая друг друга пинками и толчками,  залезли
под не  доходивший до земли заплот первого попавшегося амбара.
В темноте нельзя было разобрать,  чей он,  но,  судя по запаху
рыбы и керосина, это была подызбица потребиловки.
   У прятавшихся не было ничего на совести.  Было ошибкой, что
они  хоронились.  Большинство сделало это впопыхах,  с  пьяных
глаз,  сдуру. У некоторых были знакомства, которые казались им
предосудительными и могли, как они думали, погубить их. Теперь
всT ведь получало политическую окраску. Озорство и хулиганство
в  советской полосе оценивалось как признак черносотенства,  в
полосе белогвардейской буяны казались большевиками.
   Оказалось,   сунувшихся  под   избу   ребят   предупредили.
Пространство между  землей и  полом амбара было  полно народу.
Здесь    пряталось   несколько   человек    Кутейниковских   и
Ермолаевских. Первые были мертвецки пьяны. Часть их храпела со
стонущими подголосками,  скрежеща зубами  и  подвывая,  других
тошнило и  рвало.  Под  амбаром была  тьма  хоть  глаз выколи,
духота  и  вонища.  Забравшиеся  последними  завалили  изнутри
отверстие, через которое они пролезли, землею и камнями, чтобы
дыра  их   не  выдавала.   Скоро  храп  и   стоны  захмелевших
прекратились совершенно.  Наступила полная тишина.  Все  спали
спокойно.  Только в  одном углу  слышался тихий шопот особенно
неугомонных,  на  смерть  перепуганного  Терентия  Галузина  и
Ермолаевского кулачного драчуна Коськи Нехваленых.
   -- Тише ори,  сука,  всех погубишь, чорт сопливый. Слышишь,
Штрезенские рыщут --  шастают.  С  околицы свернули,  идут  по
ряду, скоро тут будут. Вот они. Замри, не дхни, удавлю! -- Ну,
твое  счастье,  --  далеко.  Прошли мимо.  Кой  чорт тебя сюда
понес?  И он,  балда,  туда же, прятаться! Кто бы тебя пальцем
тронул?
   -- Слышу я, Гошка орет, -- хоронись, лахудра. Я и залез.
   -- Гошка  другое  дело.   Рябых  вся   семья  на   примете,
неблагонадежные.   У  них  родня  в  Ходатском.  Мастеровщина,
рабочая косточка.  Да не дергайся ты,  дуролом ты этакий, лежи
спокойно.   Тут  по   сторонам  куч  понаклали  и   наблевано.
Двинешься, сам вымажешься и, меня дерьмом измажешь. Не слышишь
что ли,  воняет.  Штрезе отчего по деревне носится?  Пажинских
ищет. Пришлых.
   -- Как, Коська, это всT подеялось? С чего началось?
   --  Из-за  Саньки  весь  сыр-бор,  из-за Саньки Пафнуткина.
Стоим в линию голые свидетельствоваться. Саньке пора, Санькина
очередь.   Не   раздевается.  Санька  был  выпивши,  пришел  в
присутствие  нетрезвый.  Писарь  ему  замечание. Раздевайтесь,
говорит.  Вежливо.  Саньке  "вы"  говорит.  Военный  писарь. А
Санька  ему эдак грубо: Не разденусь. Не желаю части тела всем
показывать.  Быдто  ему  совестно.  И  пододвигается  боком  к
писарю,  вроде  как  развернется  и в челюсть. Да. И что же ты
думаешь.  Никто  моргнуть  не  успел, нагибается Санька, хвать
столик  канцелярский  за  ножку  и  со  всем,  что на столе, с
чернильницей,  с военными списками на пол! Из дверей правления
Штрезе:  "Я,  кричит,  не  потерплю  бесчинства,  я вам покажу
бескровную  революцию  и  неуважение к закону в присутственном
месте. Кто зачинщик?"
   А Санька к окну. "Караул, кричит, разбирай одежу! Конец нам
тут,  товарищи!"  Я --  за одежей,  на бегу оделся и к Саньке.
Вышиб Санька кулаком стекло и  фьють на  улицу,  лови  ветер в
поле.  И я за ним.  И еще какие-то. И давай бог ноги. А уже за
нами улюлю,  погоня.  А  спроси ты  меня,  из-за чего это все?
Никто ничего не поймет.
   -- А бомба?
   -- Чего бомба?
   -- А кто бомбу бросил? Ну, не бомбу, -- гранату?
   -- Господи, да разве это мы?
   -- А кто же?
   -- А почем я знаю.  Кто-то другой.  Видит,  суматоха,  дай,
думает,  под шумок волость взорву.  На других,  мол, подумают.
Кто-нибудь политический.  Политических,  Пажинских, полно ведь
тут.  Тише. Заткнись. Голоса. Слышишь, Штрезенские назад идут.
Ну, пропали. Замри, говорю.
   Голоса приближались. Скрипели сапоги, звенели шпоры.
   -- Не спорьте.  Меня не проведешь.  Не из таковских. Где-то
определенно  разговаривали,   --   раздавался  начальственный,
всеотчетливый, петербургский голос полковника.
   -- Могло почудиться, ваше превосходительство, -- урезонивал
его   малоермолаевский  сельский  староста,   рыбопромышленник
старик Отвяжистин. -- А что удивительного, что разговоры, коли
деревня.  Не кладбище.  Може где и  разговаривали.  В домах не
твари бессловесные. А може кого и домовой во сне душит.
   -- Но-но!   Я   вам   покажу  юродствовать,   прикидываться
казанской сиротой!  Домовой!  Больно вы тут распустились.  Вот
доумничаетесь до международной, тогда поздно будет. Домовой!
   -- Помилуйте,  ваше превосходительство, господин полковник!
Какая  тут  международная!  Олухи еловые,  непроезжая темь.  В
старых  требниках спотыкаются из  пятого в  десятое.  Куда  им
революция.
   -- Так вы все говорите до первой улики. Осмотреть помещение
кооператива сверху донизу.  Перетряхнуть все  лари,  заглянуть
под прилавки. Обыскать прилегающие строения.
   -- Слушаемся, ваше превосходительство.
   -- Пафнуткина,  Рябых, Нехваленых живыми или мертвыми. Хоть
со  дна  морского.  И  Галузинского пащенка.  Это ничего,  что
папаша  патриотические  речи  произносит,  зубы  заговаривает.
Наоборот. Это не усыпит нас. Раз лавочник ораторствует, значит
дело не  ладно.  Это подозрительно.  Это противно природе.  По
негласным  сведениям  у  них  на  дворе  в  Крестовоздвиженске
политических  прячут,  устраивают  тайные  собрания.  Изловить
мальчишку.  Я  еще не  решил,  что с  ним сделаю,  но если что
откроется, вздерну без сожаления остальным в назидание.
   Обыскивавшие двинулись дальше.  Когда  они  отошли довольно
далеко,   Коська   Нехваленых  спросил  помертвевшего  Терешку
Галузина:
   -- Слыхал?
   -- Да, -- не своим голосом прошептал тот.
   -- Теперь нам с  тобой,  с  Санькой,  с  Гошкой в  лес одна
дорога.  Я не говорю,  навсегда. Покамест образумятся. А когда
опомнятся, тогда видно будет. Может, воротимся.
 
Главная страница | Далее


Нет комментариев.





Оставить комментарий:
Ваше Имя:
Email:
Антибот:  
Ваш комментарий: