Б.Л.Пастернак
Доктор Живаго

Кн.1. Ч.1. Пятичасовой скорый.
Кн.1. Ч.2. Девочка из другого круга.
Кн.1. Ч.3. Елка у Свентицких.
Кн.1. Ч.4. Назревшие неизбежности.
Кн.1. Ч.5. Прощанье со старым.
Кн.1. Ч.6. Московское становище.
Кн.1. Ч.7. В дороге.
Кн.2. Ч.8. Приезд.
Кн.2. Ч.9. Варыкино.
Кн.2. Ч.10. На большой дороге.
Кн.2. Ч.11. Лесное воинство.
Кн.2. Ч.12. Рябина в сахаре.
Кн.2. Ч.13. Против дома с фигурами.
Кн.2. Ч.14. Опять в Варыкине.
Кн.2. Ч.15. Окончание.
Кн.2. Ч.16. Эпилог.
Кн.2. Ч.17. Стихотворения Юрия Живаго.
 
Книга первая. Часть шестая. МОСКОВСКОЕ СТАНОВИЩЕ 


1


   В  дороге,  благодаря неподвижному сидению в  тесном  купе,
казалось,  что идет только поезд, а время стоит, и что все еще
пока полдень.
   Но уже вечерело,  когда извозчик с  доктором и его вещами с
трудом   выбрался  шагом   из   несметного  множества  народа,
толпившегося на Смоленском.
   Может быть,  так оно и  было,  а  может быть,  на тогдашние
впечатления доктора наслоился опыт позднейших лет,  но потом в
воспоминаниях ему казалось, что уже и тогда на рынке сбивались
в кучу только по привычке, а толпиться на нем не было причины,
потому что  навесы на  пустых ларях  были  спущены и  даже  не
прихвачены  замками,  и  торговать  на  загаженной площади,  с
которой уже не сметали нечистот и отбросов, было нечем.
   И  ему  казалось,  что  уже  и  тогда он  видел жавшихся на
тротуаре худых,  прилично одетых старух и  стариков,  стоявших
немой  укоризною  мимоидущим,   и  безмолвно  предлагавших  на
продажу что-нибудь такое,  чего никто не брал и  что никому не
было   нужно:    искусственные   цветы,    круглые   спиртовые
кипятильники  для  кофе  со  стеклянной  крышкой  и  свистком,
вечерние  туалеты  из   черного  газа,   мундиры  упраздненных
ведомств.
   Публика попроще торговала вещами более насущными: колючими,
быстро   черствевшими  горбушками  черного   пайкового  хлеба,
грязными,  подмокшими огрызками сахара и перерезанными пополам
через всю обертку пакетиками махорки в пол-осьмушки.
   И  по  всему рынку шел  в  оборот какой-то  неведомый хлам,
который рос в цене по мере того, как обходил все руки.
   Извозчик свернул в один из прилегавших к площади переулков.
Сзади садилось солнце и  било им в спину.  Перед ними громыхал
ломовик на подскакивавшей порожней подводе.  Он подымал столбы
пыли, горевшей бронзою в лучах заката.
   Наконец  им  удалось  объехать ломового,  преграждавшего им
дорогу. Они поехали быстрее. Доктора поразили валявшиеся всюду
на мостовых и тротуарах вороха старых газет и афиш,  сорванных
с  домов и заборов.  Ветер тащил их в одну сторону,  а копыта,
колеса и ноги встречных едущих и идущих -- в другую.
   Скоро после нескольких пересечений показался на  углу  двух
переулков родной дом. Извозчик остановился.
   У  Юрия  Андреевича  захватило  дыхание  и  громко забилось
сердце,  когда,  сойдя  с  пролетки,  он подошел к парадному и
позвонил  в  него. Звонок не произвел действия. Юрий Андреевич
дал  новый.  Когда  ни  к  чему не привела и эта попытка, он с
поднявшимся беспокойством стал с небольшими перерывами звонить
раз  за  разом.  Только на четвертый внутри загремели крюком и
цепью,  и  вместе  с  отведенной вбок входною дверью он увидел
державшую   ее   на  весь  отлет  Антонину  Александровну.  От
неожиданности оба в первое мгновение остолбенели и не слышали,
что  вскрикнули.  Но  так  как  настежь откинутая дверь в руке
Антонины   Александровны   наполовину   представляла   настежь
раскрытое  объятие,  то  это вывело их из столбняка, и они как
безумные  бросились  друг  другу  на  шею.  Через  минуту  они
заговорили одновременно, друг друга перебивая.
   -- Первым делом: все ли здоровы?
   -- Да,  да,  успокойся.  ВсT  в  порядке.  Я  тебе написала
глупости.  Прости.  Но  надо  будет поговорить.  Отчего ты  не
телеграфировал?  Сейчас Маркел тебе вещи снесет. А, я понимаю,
тебя встревожило,  что не Егоровна дверь отворила?  Егоровна в
деревне.
   -- А  ты похудела.  Но какая молодая и  стройная!  Сейчас я
извозчика отпущу.
   -- Егоровна за мукой уехала.  Остальных распустили.  Сейчас
только  одна  новая,  ты  ее  не  знаешь,  Нюша,  девчонка при
Сашеньке,  и больше никого.  Всех предупредили,  что ты должен
приехать, все в нетерпении. Гордон, Дудоров, все.
   -- Сашенька как?
   -- Ничего,  слава Богу. Только что проснулся. Если бы ты не
с дороги, можно было бы сейчас пройти к нему.
   -- Папа дома?
   -- Разве тебе не писали?  С утра до поздней ночи в районной
думе.  Председателем.  Да,  представь себе.  Ты  расплатился с
извозчиком? Маркел! Маркел!
   Они  стояли  с   корзиной  и  чемоданом  посреди  тротуара,
загородив дорогу,  и прохожие,  обходя их, оглядывали их с ног
до  головы  и  долго  глазели на  отъезжающего извозчика и  на
широко растворенное парадное, ожидая, что будет дальше.
   Между тем  от  ворот уже бежал к  молодым господам Маркел в
жилетке поверх ситцевой рубахи, с дворницким картузом в руке и
на бегу кричал:
   -- Силы небесные,  никак Юрочка? Ну как же! Так и есть, он,
соколик!   Юрий  Андреевич,   свет  ты  наш,   не  забыл  нас,
молитвенников,  припожаловал на  родимое запечье!  А  вам чего
надо?  Ну?  Чего не видали?  -- огрызался он на любопытных. --
Проходите, достопочтенные. Вылупили белки!
   -- Здравствуй,  Маркел,  давай  обнимемся.  Да  надень  ты,
чудак, картуз. Что нового, хорошенького? Как жена, дочки?
   -- Что им делается.  Произрастают. Благодарствуем. А нового
-- покамест ты там богатырствовал,  и мы,  видишь,  не зевали.
Такой кабак и бедлант развели,  что чертям,  брат,  тошно,  не
разбери-бери --  что! Улицы не метены, дома-крыши не чинены, в
животах, что в пост, чистота, без анекцый и контрибуцый.
   -- Я на тебя Юрию Андреевичу пожалуюсь,  Маркел. Вот всегда
он так, Юрочка. Терпеть не могу его дурацкого тона. И наверное
он ради тебя старается, думает тебе угодить. А сам, между тем,
себе на уме.  Оставь,  оставь, Маркел, не оправдывайся. Темная
ты  личность,  Маркел.  Пора бы  поумнеть.  Чай,  живешь не  у
лабазников.
   Когда Маркел внес  вещи  в  сени и  захлопнул парадное,  он
продолжал тихо и доверительно:
   -- Антонина  Александровна  серчают,   слыхал  вот.  И  так
завсегда.  Говорят,  ты, говорит, Маркел, весь черный изнутре,
вот все равно как сажа в  трубе.  Теперь,  говорит,  не то что
дитя малое,  теперь, может, мопс, болонка комнатная и то стали
понимающие со смыслом.  Это,  конечно,  кто спорит, ну только,
Юрочка,  хошь верь,  хошь не верь, а только знающие люди книгу
видали,  масон грядущий, сто сорок лет под камнем пролежала, и
теперь  мое  такое  мнение,  продали нас,  Юрочка,  понимаешь,
продали,  продали ни  за  грош,  ни за полушку,  ни за понюшку
табаку.  Не  дадут,  смотри,  мне Антонина Александровна слово
сказать, опять, видишь, машут ручкой.
   -- А  как  не  махать.  Ну  хорошо.  Поставь вещи на  пол и
спасибо,  ступай,  Маркел.  Надо  будет,  Юрий Андреевич опять
кликнет.

2


   -- Отстал, наконец, отвязался. Ты верь ему, верь. Чистейший
балаган  один. При других всT дурачком, дурачком, а сам втайне
на  всякий  случай  ножик точит. Да вот не решил еще, на кого,
казанская сирота.
   -- Ну,  это ты  хватила!  По-моему,  просто он пьян,  вот и
паясничает, больше ничего.
   -- А ты скажи,  когда он трезв бывает?  Да ну его, право, к
чорту.  Я чего боюсь,  как бы Сашенька опять не уснул. Если бы
не этот тиф железнодорожный... На тебе нет вшей?
   -- Думаю,  что нет. Я ехал с комфортом, как до войны. Разве
немного умыться? Кое-как, наскоро. А потом поосновательней. Но
куда  ты?  Почему  не  через  гостиную?  Вы  теперь по-другому
подымаетесь?
   -- Ах  да!  Ты  ведь ничего не знаешь.  Мы с  папой думали,
думали,  и часть низа отдали Сельскохозяйственной академии.  А
то зимой самим не отопить.  Да и  верх слишком поместительный.
Предлагаем им.  Пока не  берут.  У  них  тут  кабинеты ученые,
гербарии,  коллекции семян.  Не  развели бы крыс.  Все-таки --
зерно.  Но  пока  содержат комнаты в  опрятности.  Теперь  это
называется    жилой    площадью.     Сюда,     сюда.     Какой
несообразительный!  В обход по черной лестнице.  Понял? Иди за
мной, я покажу.
   -- Очень хорошо сделали,  что уступили комнаты. Я работал в
госпитале,  который  был  тоже  размещен в  барском  особняке.
Бесконечные анфилады,  кое-где паркет уцелел.  Пальмы в кадках
по  ночам над  койками пальцы растопыривали,  как  привидения.
Раненые, бывалые, из боев, пугались и со сна кричали. Впрочем,
не вполне нормальные.  контуженные.  Пришлось вынести.  Я хочу
сказать,  что  в  жизни  состоятельных  было,  правда,  что-то
нездоровое.  Бездна лишнего.  Лишняя мебель и лишние комнаты в
доме,  лишние тонкости чувств,  лишние выражения. Очень хорошо
сделали, что потеснились. Но еще мало. Надо больше.
   -- Что  это у  тебя из  свертка высовывается?  Птичий клюв,
голова утиная.  Какая красота!  Дикий селезень! Откуда? Глазам
своим не верю! По нынешним временам это целое состояние!
   -- В вагоне подарили.  Длинная история, потом расскажу. Как
ты советуешь, развернуть и оставить на кухне?
   -- Да,  конечно. Сейчас пошлю Нюшу ощипать и выпотрошить. К
зиме предсказывают всякие ужасы, голод, холод.
   -- Да,  об  этом  везде говорят.  Сейчас смотрел я  в  окно
вагона и  думал.  Что может быть выше мира в  семье и  работы?
Остальное не  в  нашей  власти.  Видимо,  правда,  многих ждут
несчастья. Некоторые думают спастись на юг, на Кавказ, пробуют
пробраться куда-нибудь  подальше.  Это  не  в  моих  правилах.
Взрослый  мужчина  должен,   стиснув  зубы,  разделять  судьбу
родного края.  По-моему,  это очевидность. Другое дело вы. Как
бы мне хотелось уберечь вас от бедствий, отправить куда-нибудь
в  место понадежнее,  в Финляндию,  что ли.  Но если мы так по
полчаса  будем  стоять  на  каждой  ступеньке,  мы  никогда не
доберемся доверху.
   -- Постой.  Слушай. Новость. И какая! А я и забыла. Николай
Николаевич приехал.
   -- Какой Николай Николаевич?
   -- Дядя Коля.
   -- Тоня! Быть не может! Какими судьбами?
   -- Да  вот,  как  видишь.  Из  Швейцарии.  Кружным путем на
Лондон. Через Финляндию.
   -- Тоня! Ты не шутишь? Вы его видали? Где он? Нельзя ли его
раздобыть немедленно, сию минуту?
   -- Какое нетерпение!  Он  за  городом у  кого-то  на  даче.
Обещал   послезавтра   вернуться.    Очень    изменился,    ты
разочаруешься.  Проездом застрял в Петербурге, обольшевичился.
Папа  с  ним  до  хрипоты  спорит.   Но  почему  мы,   правда,
останавливаемся  на  каждом  шагу?  Пойдем.  Значит,  ты  тоже
слышал,  что  впереди ничего хорошего,  трудности,  опасности,
неизвестность?
   -- Я и сам так думаю. Ну что же. Будем бороться. Не всем же
обязательно конец. Посмотрим, как другие.
   -- Говорят,  без  дров будем сидеть,  без воды,  без света.
Отменят деньги.  Прекратится подвоз. И опять мы стали. Пойдем.
Слушай.  Хвалят  плоские  железные  печурки  в  мастерской  на
Арбате.  На огне газеты обед можно сварить. Мне достали адрес.
Надо купить, пока не расхватали.
   -- Правильно. Купим. Умница, Тоня! Но дядя Коля, дядя Коля!
Ты подумай! Не могу опомниться!
   -- У меня такой план.  Выделить наверху с краю какой-нибудь
угол,  поселиться нам с папой,  Сашенькой и Нюшей,  скажем,  в
двух или трех комнатах,  непременно сообщающихся, где-нибудь в
конце  этажа,  и  совершенно  отказаться  от  остального дома.
Отгородиться,  как  от  улицы.  Одну  такую железную печурку в
среднюю комнату, трубку в форточку, стирку, варку пищи, обеды,
прием гостей,  всT  сюда  же,  чтобы оправдать топку,  и,  как
знать, может, Бог даст, перезимуем.
   -- А  то  как  же?   Разумеется,  перезимуем.  Вне  всякого
сомнения.  Ты это превосходно придумала.  Молодчина.  И знаешь
что?  Отпразднуем принятие твоего плана.  Зажарим мою  утку  и
позовем дядю Колю на новоселье.
   -- Великолепно.  А  Гордона попрошу спирту принести.  Он  в
какой-то лаборатории достает. А теперь погляди. Вот комната, о
которой я говорила.  Вот что я выбрала.  Одобряешь? Поставь на
пол  чемодан и  спустись за  корзиной.  Кроме дяди и  Гордона,
можно  также  попросить  Иннокентия  и   Шуру  Шлезингер.   Не
возражаешь?  Ты не забыл еще, где наша умывальная? Побрызгайся
там чем-нибудь дезинфицирующим.  А я пройду к Сашеньке,  пошлю
Нюшу вниз и, когда можно будет, позову тебя.

3


   Главной новостью в  Москве был для него этот мальчик.  Едва
Сашенька родился,  как Юрия Андреевича призвали. Что он знал о
сыне?
   Однажды,  будучи уже  мобилизованным,  Юрий Андреевич перед
отъездом пришел в клинику проведать Тоню.  Он пришел к моменту
кормления детей. Его к ней не пустили.
   Он  сел  дожидаться в прихожей. В это время дальний детский
коридор, шедший под углом к акушерскому, вдоль которого лежали
матери,   огласился  плаксивым  хором  десяти  или  пятнадцати
младенческих  голосов,  и  нянюшки  стали  поспешно,  чтобы не
простудить  спеленутых новорожденных, проносить их по двое под
мышками, как большие свертки с какими-то покупками, матерям на
кормление.
   -- Уа,  уа,  --  почти без  чувства,  как по  долгу службы,
пищали малютки на одной ноте, и только один голос выделялся из
этого  унисона.  Ребенок тоже  кричал "уа,  уа",  и  тоже  без
оттенка страдания,  но,  как казалось,  не по обязанности, а с
каким-то впадающим в бас, умышленным, угрюмым недружелюбием.
   Юрий Андреевич тогда уже  решил назвать сына в  честь тестя
Александром.  Неизвестно почему он  вообразил,  что так кричит
его  мальчик,  потому что  это  был  плач с  физиономией,  уже
содержавший  будущий  характер  и  судьбу  человека,  плач  со
звуковой  окраской,  заключавшей  в  себе  имя  мальчика,  имя
Александр, как вообразил Юрий Андреевич.
   Юрий  Андреевич  не  ошибся.   Как  потом  выяснилось,  это
действительно плакал Сашенька.  Вот то  первое,  что он знал о
сыне.
   Следующее  знакомство с  ним  Юрий  Андреевич  составил  по
карточкам,  которые в  письмах посылали ему на  фронт.  На них
веселый хорошенький бутуз с  большой головой и губами бантиком
стоял раскорякой на  разостланном одеяле и,  подняв обе  ручки
кверху,  как бы плясал вприсядку. Тогда ему был год, он учился
ходить, теперь исполнялся второй, он начинал говорить.
   Юрий  Андреевич поднял чемодан с  полу и,  распустив ремни,
разложил его на ломберном столе у окна. Что это была в прошлом
за комната?  Доктор не узнавал ее.  Видно, Тоня вынесла из нее
мебель или переклеила ее как-нибудь по-новому.
   Доктор раскрыл чемодан,  чтобы достать из  него  бритвенный
прибор.  Между колонками церковной колокольни,  высившейся как
раз против окна,  показалась ясная, полная луна. Когда ее свет
упал  внутрь  чемодана на  разложенное сверху белье,  книги  и
туалетные принадлежности,  комната озарилась как-то по-другому
и доктор узнал ее.
   Это была освобожденная кладовая покойной Анны Ивановны. Она
в  былое  время  сваливала в  нее  поломанные столы и  стулья,
ненужное канцелярское старье.  Тут был ее семейный архив,  тут
же и сундуки, в которые прятали на лето зимние вещи. При жизни
покойной  углы  комнаты  были  загромождены  до   потолка,   и
обыкновенно в нее не пускали.  Но по большим праздникам, в дни
многолюдных детских  сборищ,  когда  им  разрешали беситься  и
бегать по всему верху,  отпирали и эту комнату, и они играли в
ней  в  разбойников,  прятались под  столами,  мазались жженой
пробкой и переодевались по-маскарадному.
   Некоторое время доктор стоял,  все это припоминая,  а потом
сошел в нижние сени за оставленной там корзиною.
   Внизу на кухне Нюша,  робкая и застенчивая девушка, став на
корточки,  чистила перед плитою утку  над  разостланным листом
газеты.  При  виде  Юрия  Андреевича с  тяжестью в  руках  она
вспыхнула,  как  маков  цвет,  гибким  движением  выпрямилась,
сбивая  с  передника  приставшие  перья,   и,  поздоровавшись,
предложила свою помощь.  Но доктор поблагодарил и сказал,  что
сам донесет корзину.
   Едва  вошел он  в  бывшую кладовую Анны  Ивановны,  как  из
глубины второй или третьей комнаты жена позвала его:
   -- Можно, Юра!
   Он отправился к Сашеньке.
   Теперешняя  детская  помещалась в  прежней  его  и  Тониной
классной.   Мальчик  в   кроватке  оказался  совсем  не  таким
красавчиком,  каким  его  изображали  снимки,  зато  это  была
вылитая  мать  Юрия  Андреевича,   покойная  Мария  Николаевна
Живаго,  разительная ее  копия,  похожая на  нее  больше  всех
сохранившихся после нее изображений.
   -- Это  папа,  это  твой  папа,  сделай папочке ручкой,  --
твердила Антонина Александровна, опуская сетку кроватки, чтобы
отцу было удобнее обнять мальчика и взять его на руки.
   Сашенька близко подпустил незнакомого и  небритого мужчину,
который,  может  быть,  пугал и  отталкивал его,  и  когда тот
наклонился,  порывисто встал,  ухватился за  мамину кофточку и
злобно с размаху шлепнул его по лицу. Собственная смелость так
ужаснула Сашеньку,  что он тут же бросился к  матери на грудь,
зарыл  лицо  в   ее  платье  и  заплакал  навзрыд  горькими  и
безутешными детскими слезами.
   -- Фу,  фу, -- журила его Антонина Александровна. -- Нельзя
так,  Сашенька.  Папа  подумает,  Саша  нехороший,  Саша бяка.
Покажи,  как ты  целуешься,  поцелуй папу.  Не плачь,  не надо
плакать, о чем ты, глупый?
   -- Оставь его в покое, Тоня, -- попросил доктор. -- Не мучь
его и не расстраивайся сама.  Я знаю,  какая дурь лезет тебе в
голову.  Что  это  неспроста,  что это дурной знак.  Это такие
пустяки.  И  так естественно.  Мальчик никогда не  видал меня.
Завтра присмотрится, водой не разольешь.
   Но  он  и  сам  вышел из  комнаты как в  воду опущенный,  с
чувством недоброго предзнаменования.

4


   В течение нескольких следующих дней обнаружилось,  до какой
степени он одинок.  Он никого в этом не винил.  Видно,  сам он
хотел этого и добился.
   Странно потускнели и  обесцветились друзья.  Ни  у  кого не
осталось своего мира,  своего мнения.  Они были гораздо ярче в
его воспоминаниях. По-видимому, он раньше их переоценивал.
   Пока порядок вещей позволял обеспеченным блажить и чудесить
на  счет необеспеченных,  как легко было принять за  настоящее
лицо и  самобытность эту блажь и право на праздность,  которым
пользовалось меньшинство, пока большинство терпело!
   Но едва лишь поднялись низы, и льготы верхов были отменены,
как  быстро  все  полиняли,  как  без  сожаления  расстались с
самостоятельной мыслью, которой ни у кого, видно, не бывало!
   Теперь Юрию  Андреевичу были  близки одни  люди без  фраз и
пафоса,  жена  и  тесть,  да  еще  два-три  врача  сослуживца,
скромные труженики, рядовые работники.
   Вечер с  уткой и  со  спиртом в  свое время состоялся,  как
предполагалось,  на второй или третий день его приезда,  когда
он  успел перевидаться со всеми.приглашенными,  так что это не
было их первой встречей.
   Жирная утка была невиданной роскошью в  те,  уже  голодные,
време на,  но к  ней недоставало хлеба,  и  это обессмысливало
великолепие закуски, так что даже раздражало.
   Гордон  принес  спирту  в   аптечной  склянке  с  притертой
пробкой.  Спирт  был  любимым  меновым  средством  мешочников.
Антонина Александровна не  выпускала бутылки из рук и  по мере
надобности   разводила   спирт    небольшими   порциями,    по
вдохновению,  то  слишком крепко,  то слишком слабо.  При этом
оказалось,  что неровный хмель от  меняющегося раствора многим
тяжелее сильного и определенного. Это тоже сердило.
   Всего  же  грустнее  было,  что  вечеринка их  представляла
отступление от  условий  времени.  Нельзя  было  предположить,
чтобы в  домах напротив по переулку так же пили и закусывали в
те же часы.  За окном лежала немая,  темная и голодная Москва.
Лавки ее были пусты,  а  о  таких вещах,  как дичь и водка,  и
думать позабыли.
   И  вот  оказалось,  что  только  жизнь,  похожая  на  жизнь
окружающих  и   среди  нее   бесследно  тонущая,   есть  жизнь
настоящая,  что счастье обособленное не есть счастье,  так что
утка и  спирт,  которые кажутся единственными в  городе,  даже
совсем не спирт и не утка. Это огорчало больше всего.
   Гости тоже  наводили на  невеселые размышления.  Гордон был
хо-рош,  пока тяжело мыслил и изъяснялся уныло и нескладно. Он
был лучшим другом Юрия Андреевича. В гимназии его любили.
   Но  вот  он  себе  разонравился и  стал  вносить  неудачные
поправки  в  свой  нравственный  облик.  Он  бодрился,  корчил
весельчака,  все  время  что-то  рассказывал с  претензией  на
остроумие,  и часто говорил "занятно" и "забавно", слова не из
своего словаря,  потому что  Гордон никогда не  понимал жизни,
как развлечения.
   До прихода Дудорова он рассказал смешную, как ему казалось,
историю дудоровской женитьбы,  ходившую между товарищами. Юрий
Андреевич ее не знал.
   Оказывается,   Дудоров  был  женат  около  года,   а  потом
разошелся с  женой.  Малоправдоподобная соль этого приключения
заключалась в следующем.
   Дудорова по  ошибке  взяли  в  солдаты.  Пока  он  служил и
выясняли  недоразумение,  он  больше  всего  штрафных  нарядов
получил за ротозейство и  неотдание чести на улице.  Когда его
освободили,  у  него долго при виде офицеров рука подскакивала
кверху, рябило в глазах и всюду мерещились погоны.
   В  этот  период  он  все  делал  невпопад,  совершал разные
промахи и оплошности.  Именно в это время он будто бы на одной
волжской пристани познакомился с  двумя  девушками,  сестрами,
дожидавшимися того  же  парохода,  и  якобы  из  рассеянности,
проистекавшей от мелькания многочисленных военных кругом и  от
пережитков своего солдатского козыряния, не доглядел, влюбился
по  недосмотру и  второпях сделал  младшей сестре предложение.
"Забавно, не правда ли?" -- спрашивал Гордон. Но он должен был
скомкать описание.  За дверью послышался голос героя рассказа.
В комнату вошел Дудоров.
   С  ним произошла обратная перемена.  Прежний неустойчивый и
взбалмошный ветрогон превратился в сосредоточенного ученого.
   Когда  юношей  его  исключили  из  гимназии  за  участие  в
подготовке политического побега,  он  некоторое время скитался
по  разным  художественным училищам,  но  в  конце  концов его
прибило к классическому берегу. С запозданием против товарищей
Дудоров в годы войны кончил университет и был оставлен по двум
кафедрам,  русской и  всеобщей истории.  По  первой  он  писал
что-то  о  земельной политике  Ивана  Грозного,  а  по  второй
исследование о Сен-Жюсте.
   Он  обо  всем любезно рассуждал теперь негромким и  как  бы
простуженным голосом,  мечтательно глядя  в  одну  точку и  не
опуская и не подымая глаз, как читают лекции.
   К  концу вечера,  когда ворвалась со  своими нападками Шура
Шлезингер, а все, и без того разгоряченные, кричали наперебой,
Иннокентий,  с  которым Юрий Андреевич со  школьных лет был на
"вы", несколько раз спросил:
   -- Вы читали "Войну и мир" и "Флейту-позвоночник"?
   Юрий  Андреевич  давно  сказал  ему,  что  думает  по этому
поводу, но Дудоров не расслышал из-за закипевшего общего спора
и потому, немного погодя, спросил еще раз:
   -- Вы читали "Флейту-позвоночник" и "Человека"?
   -- Ведь  я  вам  ответил,  Иннокентий.  Ваша вина,  что  не
слышали.  Ну,  будь по-вашему.  Скажу снова. Маяковский всегда
мне  нравился.  Это  какое-то  продолжение  Достоевского.  Или
вернее, это лирика, написанная кем-то из его младших бунтующих
персонажей,    вроде   Ипполита,   Раскольникова   или   героя
"Подростка".  Какая всепожирающая сила дарования!  Как сказано
это раз навсегда,  непримиримо и  прямолинейно!  А главное,  с
каким  смелым размахом шваркнуто это  все  в  лицо  общества и
куда-то дальше, в пространство!
   Но  главным гвоздем вечера  был,  конечно,  дядя.  Антонина
Александровна ошибалась,  говоря,  что  Николай  Николаевич на
даче.  Он вернулся в  день приезда племянника и  был в городе.
Юрий  Андреевич видел  его  уже  два  или  три  раза  и  успел
наговориться с ним, наохаться, наахаться и нахохотаться.
   Первое их свидание произошло вечером серого пасмурного дня.
Мелкой водяной пылью моросил дождик.  Юрий  Андреевич пришел к
Николаю Николаевичу в номер.  В гостиницу уже принимали только
по  настоянию городских властей.  Но Николая Николаевича везде
знали. У него оставались старые связи.
   Гостиница производила впечатление желтого дома,  покинутого
сбежавшей администрацией. Пустота, хаос, власть случайности на
лестницах и в коридорах.
   В  большое  окно  неприбранного  номера  смотрела  обширная
безлюдная  площадь  тех  сумасшедших  дней,  чем-то  пугавшая,
словно она привиделась ночью во сне, а не лежала на самом деле
перед глазами под окном гостиницы.
   Это   было  поразительное,   незабываемое,   знаменательное
свидание!  Кумир его  детства,  властитель его  юношеских дум,
живой во плоти опять стоял перед ним.
   Николаю Николаевичу очень шла  седина.  Заграничный широкий
костюм хорошо сидел на  нем.  Для  своих лет он  был еще очень
моложав и смотрел красавцем.
   Конечно,   он  сильно  терял  в  соседстве  с  громадностью
совершавшегося. События заслоняли его. Но Юрию Андреевичу и не
приходило в голову мерить его таким мерилом.
   Его  удивило спокойствие Николая Николаевича,  хладнокровно
шутливый тон,  которым он  говорил на  политические темы.  Его
умение держать себя превышало нынешние русские возможности.  В
этой черте сказывался человек приезжий.  Черта эта бросалась в
глаза, казалась старомодною и вызывала неловкость.
   Ах,  но ведь совсем не то,  не то наполняло первые часы, их
встречи,  заставило бросаться друг  другу на  шею,  плакать и,
задыхаясь от волнения, прерывать быстроту и горячность первого
разговора частыми паузами.
   Встретились два  творческих характера,  связанные  семейным
родством,  и  хотя  встало  и  второй  жизнью зажило минувшее,
нахлынули    воспоминания    и    всплыли    на    поверхность
обстоятельства,  происшедшие за  время разлуки,  но  едва лишь
речь зашла о главном,  о вещах, известных людям созидательного
склада,  как  исчезли все связи,  кроме этой единственной,  не
стало ни дяди, ни племянника, ни разницы в воз-расте, а только
осталась  близость стихии  со  стихией,  энергии  с  энергией,
начала и начала.
   За    последнее   десятилетие   Николаю    Николаевичу   не
представлялось случая  говорить об  обаянии  авторства и  сути
творческого предназначения в таком соответствии с собственными
мыслями  и  так  заслуженно к  месту,  как  сейчас.  С  другой
стороны,  и  Юрию  Андреевичу не  приходилось слышать отзывов,
которые  были  бы  так  проницательно метки  и  так  окрыляюще
увлекательны, как этот разбор.
   Оба поминутно вскрикивали и  бегали по номеру,  хватаясь за
голову от безошибочности обоюдных догадок, или отходили к окну
и   молча   барабанили   пальцами   по   стеклу,   потрясенные
доказательствами взаимного понимания.
   Так  было  у  них  при  первом свидании,  но  потом  доктор
несколько раз видел Николая Николаевича в  обществе,  и  среди
людей он был другим, неузнаваемым.
   Он сознавал себя гостем в  Москве и не желал расставаться с
этим сознанием.  Считал ли  он  при этом своим домом Петербург
или какое-нибудь другое место, оставалось неясным. Ему льстила
роль  политического  краснобая  и  общественного  очарователя.
Может быть,  он вообразил, что в Москве откроются политические
салоны, как в Париже перед конвентом у мадам Ролан.
   Он   захаживал   к   своим   приятельницам,    хлебосольным
жительницам тихих московских переулков, и премило высмеивал их
и  их  мужей за  их половинчатость и  отсталость,  за привычку
судить обо  всем  со  своей колокольни.  И  он  щеголял теперь
газетной начитанностью, точно так же, как когда-то отреченными
книгами и текстами орфиков.
   Говорили,  что  в  Швейцарии у  него осталась новая молодая
пассия, недоконченные дела, недописанная книга и что он только
окунется  в  бурный  отечественный водоворот,  а  потом,  если
вынырнет невредимым,  снова  махнет  в  свои  Альпы,  только и
видали.
   Он  был  за  большевиков и часто называл два левоэсеровских
имени в качестве своих единомышленников: журналиста, писавшего
под псевдонимом Мирошка Помор, и публицистки Сильвии Котери.
   Александр Александрович ворчливо упрекал его:
   -- Просто страшно, куда вы съехали, Николай Николаевич! Эти
Мирошки ваши. Какая яма! А потом эта ваша Лидия Покори.
   -- Котери,   --  поправлял  Николай  Николаевич.  --  И  --
Сильвия.
   -- Ну все равно, Покори или Попурри, от слова не станется.
   -- Но  все  же,  виноват,  Котери,  --  терпеливо настаивал
Николай Николаевич.  Он и Александр Александрович обменивались
такими речами:
   -- О   чем  мы   спорим?   Подобные  истины  просто  стыдно
доказывать.  Это  азбука.  Основная толща  народа  веками вела
немыслимое существование.  Возьмите любой учебник истории. Как
бы  это ни называлось,  феодализм ли и  крепостное право,  или
капитализм   и    фабричная    промышленность,    все    равно
неестественность  и   несправедливость  такого  порядка  давно
замечена, и давно подготовлен переворот, который выведет народ
к свету и все поставит на свое место.
   Вы   знаете,   что   частичное  подновление  старого  здесь
непригодно,  требуется его  коренная ломка.  Может  быть,  она
повлечет за собой обвал здания.  Ну так что же?  Из того,  что
это страшно,  ведь не следует,  что этого не будет? Это вопрос
времени. Как можно это оспаривать?
   -- Э,  да ведь не о  том разговор.  Разве я об этом?  Я что
говорю?   --   сердился   Александр  Александрович,   и   спор
возгорался.
   -- Ваши Попурри и Мирошки люди без совести. Говорят одно, а
делают другое. И затем, где тут логика? Никакого соответствия.
Да нет, погодите, вот я вам покажу сейчас.
   И   он   принимался  разыскивать  какой-нибудь   журнал   с
противоречивою статьею,  со  стуком  вдвигая и  выдвигая ящики
письменного  стола  и   этой  громкою  возней  пробуждая  свое
красноречие.
   Александр Александрович любил,  чтобы ему что-нибудь мешало
при  разговоре,  и  чтобы препятствия оправдывали его мямлющие
паузы,  его эканье и меканье. Разговорчивость находила на него
во  время  розысков  чего-нибудь  потерянного,  например,  при
подыскивании второй калоши к первой в полумраке передней,  или
когда с полотенцем через плечо он стоял на пороге ванной,  или
при передаче тяжелого блюда за столом, или во время разливания
вина гостям по бокалам.
   Юрий Андреевич с  наслаждением слушал тестя.  Он обожал эту
хорошо  знакомую  старомосковскую  речь  нараспев,  с  мягким,
похожим на мурлыканье громековским подкартавливаньем.
   Верхняя губа у  Александра Александровича с  подстриженными
усиками  чуть-чуть  выдавалась  над  нижней.   Так  же   точно
оттопыривался галстук бабочкой на его груди.  Было нечто общее
между  этою  губой и  галстуком,  и  оно  придавало Александру
Александровичу что-то трогательное, доверчиво-детское.
   Поздно  ночью   почти  перед  уходом  гостей  явилась  Шура
Шлезингер.  Она прямо с  какого-то собрания пришла в жакетке и
рабочем картузе,  решительными шагами вошла  в  комнату и,  по
очереди здороваясь со всеми за руку,  тут же на ходу предалась
упрекам и обвинениям.
   -- Здравствуй,    Тоня.   Здравствуй,   Санечка.   Все-таки
свинство,  со гласитесь.  Отовсюду слышу, приехал, об этом вся
Москва говорит,  а от вас узнаю последнею.  Ну да чорт с вами.
Видно,  не  заслужила.  Где  он,  долгожданный?  Дайте пройду.
Обступили стеной.  Ну,  здравствуй!  Молодец, молодец. Читала.
Ничего  не   понимаю,   но   гениально.   Это   сразу   видно.
Здравствуйте,  Николай Николаевич.  Сейчас я  вернусь к  тебе,
Юрочка. У меня с тобой большой, особый разговор. Здравствуйте,
молодые люди. А, и ты тут, Гогочка? Гуси, гуси, га-га-га, есть
хотите, да-да-да?
   Последнее  восклицание  относилось  к  громековской седьмой
воде на  киселе Гогочке,  ярому поклоннику всякой подымающейся
силы,  которого за глупость и смешливость звали Акулькой, а за
рост и худобу -- ленточной глистой.
   -- А вы тут пьете и закусываете?  Сейчас я догоню вас.  Ах,
господа,  господа.  Ничего-то вы не знаете, ничего не ведаете!
Что  на  свете  делается!  Какие  вещи  творятся!  Пойдите  на
какое-нибудь   настоящее  низовое  собрание  с   невыдуманными
рабочими,  с невыдуманными солдатами, не из книжек. Попробуйте
пикнуть там что-нибудь про войну до  победного конца.  Вам там
пропишут победный конец!  Я матроса сейчас слышала! Юрочка, ты
бы с ума сошел! Какая страсть! Какая цельность!
   Шуру Шлезингер перебивали.  Все  орали кто  в  лес,  кто по
дрова.  Она подсела к  Юрию Андреевичу,  взяла его за  руку и,
приблизив к нему лицо,  чтобы перекричать других,  кричала без
повышений и понижений, как в разговорную трубку:
   -- Пойдем как-нибудь со мной,  Юрочка. Я тебе людей покажу.
Ты должен,  должен,  понимаешь ли,  как Антей,  прикоснуться к
земле.  Что ты выпучил глаза?  Я тебя, кажется, удивляю? Разве
ты  не знаешь,  что я  старый боевой конь,  старая бестужевка,
Юрочка.  С предварилкой знакомилась,  сражалась на баррикадах.
Конечно!  А ты что думал?  О, мы не знаем народа! Я только что
оттуда, из их гущи. Я им библиотеку налаживаю.
   Она уже хлебнула и  явно хмелела.  Но и  у  Юрия Андреевича
шумело в голове. Он не заметил, как Шура Шлезингер оказалась в
одном углу комнаты,  а он в другом,  в конце стола. Он стоял и
по всем признакам, сверх собственного ожидания, говорил. Он не
сразу добился тишины.
   -- Господа...  Я хочу... Миша! Гогочка!.. Но что же делать,
Тоня,  когда они не  слушают?  Господа,  дайте мне сказать два
слова.  Надвигается неслыханное,  небывалое.  Прежде  чем  оно
настигнет нас,  вот мое пожелание вам. Когда оно настанет, дай
нам Бог не растерять друг друга и  не потерять души.  Гогочка,
вы после будете кричать ура. Я не кончил. Прекратите разговоры
по углам и слушайте внимательно.
   На третий год войны в народе сложилось убеждение,  что рано
или поздно граница между фронтом и тылом сотрется,  море крови
подступит к  каждому и  зальет  отсиживающихся и  окопавшихся.
Революция и есть это наводнение.
   В  течение  ее  вам  будет  казаться, как нам на войне, что
жизнь  прекратилась, всT личное кончилось, что ничего на свете
больше  не  происходит,  а только убивают и умирают, а если мы
доживем  до  записок и мемуаров об этом времени, и прочтем эти
воспоминания,  мы  убедимся,  что  за  эти пять или десять лет
пережили больше, чем иные за целое столетие.
   Я не знаю,  сам ли народ подымется и пойдет стеной, или всT
сделается его именем. От события такой огромности не требуется
драматической доказательности.  Я без этого ему поверю.  Мелко
копаться в  причинах циклопических событий.  Они их  не имеют.
Это  у  домашних ссор  есть  свой  генезис,  и  после того как
оттаскают друг  друга  за  волосы и  перебьют посуду,  ума  не
приложат,   кто   начал  первый.   Все   же   истинно  великое
безначально,  как вселенная.  Оно вдруг оказывается налицо без
возникновения, словно было всегда или с неба свалилось.
   Я   тоже  думаю,   что   России  суждено  стать  первым  за
существование мира  царством социализма.  Когда это  случится,
оно надолго оглушит нас, и, очнувшись, мы уже больше не вернем
утраченной памяти. Мы забудем часть прошлого и не будем искать
небывалому  объяснения.   Наставший  порядок  обступит  нас  с
привычностью леса на  горизонте или  облаков над  головой.  Он
окружит нас отовсюду. Не будет ничего другого.
   Он   еще   что-то   говорил  и   тем   временем  совершенно
протрезвился.  Но по-прежнему он плохо слышал,  что говорилось
кругом,  и отвечал невпопад. Он видел проявления общей любви к
нему, но не мог отогнать печали, от которой был сам не свой. И
вот он сказал:
   -- Спасибо,   спасибо.   Я  вижу  ваши  чувства.  Я  их  не
заслуживаю.  Но не надо любить так запасливо и торопливо,  как
бы из страха, не пришлось бы потом полюбить еще сильней.
   Все  захохотали и  захлопали,  приняв это  за  сознательную
остроту,  а  он  не  знал  куда деваться от  чувства нависшего
несчастья,  от сознания своей невластности в будущем, несмотря
на всю свою жажду добра и способность к счастью.
   Гости расходились.  У  всех от  усталости были вытянувшиеся
лица. Зевота смыкала и размыкала им челюсти, делая их похожими
на лошадей.
   Прощаясь,  отдернули  оконную  занавесь.  Распахнули  окно.
Показался  желтоватый  рассвет,   мокрое   небо   в   грязных,
землисто-гороховых тучах.
   -- А ведь видно гроза была,  пока мы пустословили, - сказал
кто-то.
   -- Меня дорогой к вам дождь захватил.  Насилу добежала,  --
подтвердила Шура Шлезингер.
   В  пустом  и  еще  темном  переулке  стояло  перестукиванье
капающих с деревьев капель вперемежку с настойчивым чириканьем
промокших воробьев.
   Прокатился гром,  будто  плугом  провели борозду через  все
небо,   и  все  стихло.   А  потом  раздались  четыре  гулких,
запоздалых удара,  как осенью вываливаются большие картофелины
из рыхлой, лопатою сдвинутой гряды.
   Гром   прочистил  емкость  пыльной  протабаченной  комнаты.
Вдруг,  как  электрические элементы,  стали  ощутимы составные
части существования,  вода и воздух,  желание радости, земля и
небо.
   Переулок наполнился голосами расходящихся.  Они  продолжали
что-то громко обсуждать на улице,  точь-в-точь как препирались
только  что  об  этом  в  доме.  Голоса удалялись,  постепенно
стихали и стихли.
   -- Как поздно,  --  сказал Юрий Андреевич. -- Пойдем спать.
Изо всех людей на свете я люблю только тебя и папу.

5


   Прошел  август,  кончался сентябрь.  Нависало неотвратимое.
Близилась зима,  а  в человеческом мире то,  похожее на зимнее
обмирание,  предрешенное,  которое носилось в воздухе и было у
всех на устах.
   Надо было готовиться к холодам,  запасать пищу, дрова. Но в
дни  торжества  материализма материя  превратилась в  понятие,
пищу и дрова заменил продовольственный и топливный вопрос.
   Люди  в  городах были  беспомощны,  как  дети  перед  лицом
близящейся неизвестности,  которая опрокидывала на  своем пути
все установленные навыки и оставляла по себе опустошение, хотя
сама была детищем города и созданием горожан.
   Кругом  обманывались,  разглагольствовали.  Обыденщина  еще
хромала,  барахталась,  колченого плелась  куда-то  по  старой
привычке.  Но  доктор видел жизнь неприкрашенной.  От  него не
могла укрыться ее приговоренность. Он считал себя и свою среду
обреченными.  Предстояли испытания,  может быть,  даже гибель.
Считанные дни, оставшиеся им, таяли на его глазах.
   Он сошел бы с ума,  если бы не житейские мелочи,  труды,  и
заботы.  Жена, ребенок, необходимость добывать деньги были его
спасением,  --  насущное,  смиренное,  бытовой обиход, служба,
хожденье по больным.
   Он   понимал,   что  он  пигмей  перед  чудовищной  махиной
будущего,  боялся его, любил это будущее и втайне им гордился,
и   в  последний  раз,   как  на  прощание,   жадными  глазами
вдохновения смотрел на облака и деревья,  на людей,  идущих по
улице,  на большой, перемогающийся в несчастиях русский город,
и  был  готов принести себя  в  жертву,  чтобы стало лучше,  и
ничего не мог.
   Это  небо  и  прохожих  он  чаще  всего  видел  с  середины
мостовой, переходя Арбат у аптеки русского общества врачей, на
углу Староконюшенного.
   Он опять поступил на службу в свою старую больницу.  Она по
старой  памяти  называлась  Крестовоздвиженской,  хотя  община
этого  имени была  распущена.  Но  больнице еще  не  придумали
подходящего названия:
   В ней уже началось расслоение.  Умеренным, тупоумие которых
возмущало доктора,  он  казался  опасным,  людям,  политически
ушедшим далеко,  недостаточно красным.  Так очутился он  ни  в
тех, ни в сих, от одного берега отстал, к другому не пристал.
   В  больнице,   кроме  его  прямых  обязанностей,   директор
возложил  на   него   наблюдение  над   общей   статистической
отчетностью.  Каких только анкет, опросных листов и бланков ни
просматривал он,  каких требовательных ведомостей ни заполнял!
Смертность,   рост  заболеваемости,   имущественное  положение
служащих,  высота  их  гражданской  сознательности  и  степень
участия  в   выборах,   неудовлетворимая  нужда   в   топливе,
продовольствии,  медикаментах,  всT  интересовало  центральное
статистическое управление, на всT требовался ответ.
   Доктор занимался всем  этим за  своим старым столом у  окна
ординаторской.  Графленая бумага разных форм и образцов кипами
лежала  перед  ним,  отодвинутая в  сторону.  Иногда урывками,
кроме периодических записей для  своих медицинских трудов,  он
писал здесь свою "Игру в  людей",  мрачный дневник или  журнал
тех  дней,  состоявший из  прозы,  стихов  и  всякой  всячины,
внушенной сознанием, что половина людей перестала быть собой и
неизвестно что рызыгрывает.
   Светлая солнечная ординаторская со стенами,  выкрашенными в
белую  краску,  была  залита  кремовым светом  солнца  золотой
осени,  отличающим дни после Успения,  когда по  утрам ударяют
первые заморозки и в пестроту и яркость поределых рощ залетают
зимние  синицы  и  сороки.  Небо  в  такие  дни  подымается  в
предельную высоту и  сквозь прозрачный столб воздуха между ним
и   землей  тянет  с   севера  ледяной  темно-синею  ясностью.
Повышается видимость и  слышимость всего на свете,  чего бы ни
было.  Расстояния  передают  звук  в  замороженной  звонкости,
отчетливо и  разъединенно.  Расчищаются дали,  как бы открывши
вид  через всю жизнь на  много лет вперед.  Этой разреженности
нельзя было бы вынести, если бы она не была так кратковременна
и не наступала в конце короткого осеннего дня на пороге ранних
сумерек.
   Такой  свет  озарял  ординаторскую,  свет  рано  садящегося
осеннего солнца,  сочный,  стеклянный и водянистый, как спелое
яблоко белый налив.
   Доктор сидел у стола, обмакивая перо в чернила, задумывался
и  писал,  а  мимо больших окон ординаторской близко пролетали
какие-то  тихие  птицы,  забрасывая в  комнату бесшумные тени,
которые покрывали движущиеся руки  доктора,  стол с  бланками,
пол и стены ординаторской и так же бесшумно исчезали.
   -- Клен  опадает,  --  сказал  вошедший прозектор,  плотный
когда-то  мужчина,  на котором кожа от похудания висела теперь
мешками.  --  Поливали его ливни,  ветры трепали и  не  могли.
одолеть. А что один утренник сделал!
   Доктор поднял голову.  Действительно,  сновавшие мимо  окна
загадочные птицы  оказались  винно-огненными  листьями  клена,
которые отлетали прочь, плавно держась в воздухе, и оранжевыми
выгнутыми звездами ложились в  стороне  от  деревьев на  траву
больничного газона.
   -- Окна замазали? -- спросил прозектор.
   -- Нет, -- сказал Юрий Андреевич и продолжал писать.
   -- Что так? Пора.
   Юрий Андреевич ничего не отвечал, поглощенный писанием.
   -- Эх, Тарасюка нет, -- продолжал прозектор. -- Золотой был
человек.  И сапоги починит.  И часы.  И всT сделает.  И всT на
свете достанет. А замазывать пора. Надо самим.
   -- Замазки нет.
   -- А  вы сами.  Вот рецепт.  --  И прозектор объяснил,  как
приготовить замазку из олифы и мела. -- Впрочем, ну вас. Я вам
мешаю.
   Он  отошел  к  другому окну  и  занялся своими  склянками и
препаратами. Стало темнеть. Через минуту он сказал:
   -- Глаза испортите. Темно. А огня не дадут. Пойдемте домой.
   -- Еще немного поработаю. Минут двадцать.
   -- Его жена тут в больничных няньках.
   -- Чья?
   -- Тарасюка.
   -- Знаю.
   -- А сам он неизвестно где.  По всей земле рыщет. Летом два
раза  проведывал.  В  больницу заходил.  Теперь  где-нибудь  в
деревне.     Основывает    новую    жизнь.    Это    из    тех
солдат-большевиков,   которых  вы  на  бульварах  видите  и  в
поездах.   А  хотите  знать  разгадку?   Тарасюка,   например?
Слушайте.  Это  мастер на  все  руки.  Ничего не  может делать
плохо.  За что ни возьмется,  дело в руках горит.  То же самое
случилось с  ним на войне.  Изучил и  ее,  как всякое ремесло.
Оказался чудным стрелком.  В окопах,  в секрете. Глаз, рука --
первый сорт!  Все знаки отличия не  за лихость,  а  за бой без
промаха. Ну. Всякое дело становится у него страстью. Полюбил и
военное.   Видит,   оружие  это  сила,   вывозит  его.  Самому
захотелось стать силою.  Вооруженный человек это уже не просто
человек.  В старину такие шли из стрельцов в разбойники. Отыми
у  него теперь винтовку,  попробуй.  И вдруг подоспевает клич:
"Повернуть штык" и  так далее.  Он и повернул.  Вот вам и весь
сказ. И весь марксизм.
   -- И притом пренастоящий,  из самой жизни. А вы что думали?
Прозектор  отошел   к   своему   подоконнику,   покопался  над
пробирками. Потом спросил:
   -- Ну как печник?
   -- Спасибо, что рекомендовали. Преинтересный человек. Около
часа беседовали о Гегеле и Бенедетто Кроче.
   -- Ну    как   же!    Доктор   философии   гейдельбергского
университета. А печка?
   -- И не говорите.
   -- Дымит?
   -- Одно горе.
   -- Трубу не туда вывел.  Надо вмазать в  печь,  а  он верно
выпустил в форточку.
   -- Да он в голландку вставил. А дымит.
   -- Значит дымового рукава не  нашел,  повел  вентиляционным
каналом. А то в отдушину. Эх, Тарасюка нет! А вы потерпите. Не
в  один день Москва построилась.  Печку топить это  вам не  на
рояли играть. Надо поучиться. Дров запасли?
   -- А где их взять?
   -- Я вам церковного сторожа пришлю. Дровяной вор. Разбирает
заборы  на   топливо.   Но  предупреждаю.   Надо  торговаться.
Запрашивает. Или бабу-морильщицу.
   Они спустились в швейцарскую, оделись, вышли на улицу.
   -- Зачем морильщицу?  --  сказал доктор. -- У нас клопов не
водится.
   -- При чем тут клопы? Я про Фому, а вы про Ерему. Не клопы,
а  дрова.  У  этой всT поставлено на коммерческую ногу. Дома и
срубы  скупает  на топливо. Серьезная поставщица. Смотрите, не
оступитесь, темь какая. Бывало, я с завязанными глазами мог по
этому   району  пройти.  Каждый  камушек  знал.  Пречистенский
уроженец.  А стали заборы валить, и с открытыми глазами ничего
не  узнаю,  как  в чужом городе. Зато какие уголки обнажились!
Ампирные   домики   в   кустарнике,   круглые  садовые  столы,
полусгнившие  скамейки. На днях прохожу мимо такого пустырька,
на  пересечении  трех  переулков.  Смотрю,  столетняя  старуха
клюкой  землю  ковыряет. "Бог в помощь, -- говорю, -- бабушка.
Червей  копаешь,  рыболовствуешь?"  Разумеется, в шутку. А она
пресерьезнейше:   "Никак  нет,  батюшка,  --  шампиньоны".  И,
правда,  стало  в  городе,  как  в лесу. Пахнет прелым листом,
грибами.
   -- Я знаю это место. Это между Серебряным и Молчановкой, не
правда  ли?  Со  мной  там  мимоходом  всT  неожиданности.  То
кого-нибудь встречу, кого двадцать лет не видал, то что-нибудь
найду.  И говорят,  грабят на углу.  Да и неудивительно. Место
сквозное.   Целая   сеть   ходов   к   сохранившимся  притонам
Смоленского. Оберут, разденут, и фюить, ищи ветра в поле.
   -- А фонари как слабо светят. Не зря синяки фонарями зовут.
Как раз нашибешь.

6


   Действительно,    всевозможные   случайности   преследовали
доктора  в  названном  месте.  Поздней  осенью,  незадолго  до
октябрьских боев,  темным  холодным вечером он  на  этом  углу
наткнулся на человека,  лежавшего без памяти поперек тротуара.
Человек  лежал,  раскинув руки,  приклонив голову  к  тумбе  и
свесив  ноги  на  мостовую.  Изредка  с  перерывами  он  слабо
постанывал.  В ответ на громкие вопросы доктора,  пробовавшего
привести его  в  чувство,  он  пробормотал что-то  несвязное и
снова  на  некоторое время потерял сознание.  Голова его  была
разбита и  окровавлена,  но  черепные кости при беглом осмотре
оказались целы.  Лежавший был  несомненно жертвой вооруженного
грабежа.  "Портфель.  Портфель", -- два-три раза прошептал он.
По   телефону  из   ближней  арбатской  аптеки  доктор  вызвал
прикомандированного к  Крестовоздвиженской старика извозчика и
отвез неизвестного в больницу.
   Потерпевший оказался видным  политическим деятелем.  Доктор
вылечил его и  в его лице приобрел на долгие годы покровителя,
избавлявшего его в  это полное подозрений и недоверчивое время
от многих недоразумений.

7


   Было воскресенье.  Доктор был свободен. Ему не надо было на
службу.   В   Сивцевом  уже  разместились  по-зимнему  в  трех
комнатах, как предполагала Антонина Александровна.
   Был  холодный ветреный день  с  низкими снеговыми облаками,
темный, претемный.
   С  утра  затопили.  Стало  дымить.  Антонина Александровна,
ничего не понимавшая в топке,  давала Нюше,  бившейся с сырыми
неразгорав  шимися  дровами,  бестолковые  и  вредные  советы.
Доктор,  видевший это и понимавший, что надо сделать, пробовал
вмешаться,  но жена тихо брала его за плечи и выпроваживала из
комнаты со словами:
   -- Ступай к  себе.  Когда голова и  без  того кругом и  всT
мешается, у тебя привычка непременно говорить под руку. Как ты
не  понимаешь,  что  твои  замечания только подливают масла  в
огонь.
   -- О,  масло, Тонечка, это было бы превосходно! Печка мигом
бы запылала. То-то и горе, что не вижу я ни масла, ни огня.
   -- И для каламбуров не время.  Бывают,  понимаешь, моменты,
когда не до них.
   Неудачная топка разрушила воскресные планы.  Все надеялись,
исполнив необходимые дела до темноты, освободиться к вечеру, а
теперь это отпадало.  Оттягивался обед,  чье-то желание помыть
горячей водой голову, какие-то другие намерения.
   Скоро задымило так,  что  стало невозможно дышать.  Сильный
ветер загонял дым назад в комнату.  В ней стояло облако черной
копоти, как сказочное чудище посреди дремучего бора.
   Юрий Андреевич разогнал всех по соседним комнатам и отворил
форточку.  Половину дров  из  печки он  выкинул вон,  а  между
оставшимися проложил дорожку  из  мелких  щепок  и  берестяной
растопки.
   В  форточку ворвался свежий  воздух.  Колыхнувшаяся оконная
занавесь взвилась вверх. С письменного стола слетело несколько
бумажек.  Ветер хлопнул какою-то дальнею дверью и,  кружась по
всем углам,  стал,  как кошка за мышью,  гоняться за остатками
дыма.
   Разгоревшиеся  дрова   вспыхнули   и   затрещали.   Печурка
захлебнулась  пламенем.   В   ее   железном  корпусе   пятнами
чахоточного румянца зарделись кружки  красного накала.  Дым  в
комнате поредел и потом исчез совсем.
   В комнате стало светлее. Заплакали окна, недавно замазанные
Юрием  Андреевичем  по  наставлениям прозектора. Волною хлынул
теплый  жирный  запах  замазки. Запахло сушащимися около печки
мелко напиленными дровами: горькой, дерущей горло гарью еловой
коры и душистой, как туалетная вода, сырой свежею осиной.
   В  это время в  комнату так же  стремительно,  как воздух в
форточку, ворвался Николай Николаевич с сообщением:
   -- На  улицах бой.  Идут  военные действия между  юнкерами,
поддерживающими   Временное   правительство,    и    солдатами
гарнизона,  стоящими за  большевиков.  Стычки чуть  ли  не  на
каждом шагу, очагам восстания нет счета. По дороге к вам я два
или три раза попал в переделку,  раз на углу Большой Дмитровки
и  другой  --   у  Никитских  ворот.  Прямого  пути  уже  нет,
приходится пробираться обходом.  Живо, Юра! Одевайся и пойдем.
Это надо видеть. Это история. Это бывает раз в жизни.
   Но сам же он заболтался часа на два,  потом сели обедать, а
когда,  собравшись домой,  он  потащил  с  собой  доктора,  их
предупредил приход Гордона.  Этот влетел так  же,  как Николай
Николаевич, с теми же самыми сообщениями.
   Но  события за это время подвинулись вперед.  Имелись новые
подробности.  Гордон говорил об усилившейся стрельбе и  убитых
прохожих,  случайно задетых  шальною  пулею.  По  его  словам,
движение в  городе приостановилось.  Он  чудом проник к  ним в
переулок, но путь назад закрылся за его спиной.
   Николай Николаевич не послушался и попробовал сунуть нос на
улицу,  но через минуту вернулся.  Он сказал,  что из переулка
нет  выхода,  по  нему  свищут пули,  отбивая с  углов кусочки
кирпича и штукатурки.  На улице ни души, сообщение по тротуару
прервано.
   В эти дни Сашеньку простудили.
   -- Я  сто  раз  говорил,   чтобы  ребенка  не  подносили  к
топящейся печке,  --  сердился Юрий Андреевич.  --  Перегрев в
сорок раз вреднее выстуживания.
   У  Сашеньки разболелось горло и  появился сильный жар.  Его
отличительным свойством  был  сверхъестественный,  мистический
страх  перед  тошнотой  и  рвотой,   приближение  которых  ему
ежеминутно мерещилось.
   Он  отталкивал руку  Юрия  Андреевича с  ларингоскопом,  не
давал ввести его  в  горло,  закрывал рот,  кричал и  давился.
Никакие   уговоры  и   угрозы   не   действовали.   Вдруг   по
неосторожности  Сашенька  широко  и  сладко  зевнул,   и  этим
воспользовался доктор,  чтобы  молниеносным  движением  сунуть
сыну в  рот ложечку,  придержать его язык и  успеть разглядеть
малиновую гортань  Сашеньки и  его  осыпанные налетами опухшие
миндалины. Их вид встревожил Юрия Андреевича.
   Немного погодя, путем таких же манипуляций, доктору удалось
снять у  Сашеньки мазок.  У Александра Александровича был свой
микроскоп.  Юрий  Андреевич взял его  и  с  грехом пополам сам
произвел исследование. По счастью, это не был дифтерит.
   Но  на  третью  ночь  у  Сашеньки сделался припадок ложного
крупа. Он горел и задыхался. Юрий Андреевич не мог смотреть на
бедного  ребенка,   бессильный  избавить  его  от   страданий.
Антонине  Александровне казалось,  что  мальчик  умирает.  Его
брали на руки, носили по комнате, и ему становилось легче.
   Надо было достать молока, минеральной воды или соды для его
отпаиванья.  Но это был разгар уличных боев.  Пальба,  также и
орудийная,  ни  на  минуту не прекращалась.  Если бы даже Юрий
Андреевич  с  опасностью  для  жизни  отважился  пробраться за
пределы  простреливаемой  полосы,  он  и  за  чертою  огня  не
встретил бы  жизни,  которая  замерла  во  всем  городе,  пока
положение не определится окончательно.
   Но оно было уже ясно.  Отовсюду доходили слухи, что рабочие
берут перевес. Бились еще отдельные кучки юнкеров, разобщенные
между собой и потерявшие связь со своим командованием.
   Район  Сивцева входил  в  круг  действий солдатских частей,
наседавших на центр с Дорогомилова. Солдаты германской войны и
рабочие подростки,  сидевшие в окопе,  вырытом в переулке, уже
знали население окрестных домов и по-соседски перешучивались с
их Жителями, выглядывавшими из ворот или выходившими на улицу.
Движенье в этой части города восстанавливалось.
   Тогда ушли  из  своего трехдневного плена Гордон и  Николай
Николаевич,  застрявшие у Живаго на трое суток. Юрий Андреевич
был рад их  присутствию в  трудные дни Сашенькиной болезни,  а
Антонина  Александровна  прощала  им  ту  бестолочь,   которую
вносили они в придачу к общему беспорядку.  Но в благодарность
за   гостеприимство  оба   считали   долгом   занимать  хозяев
неумолкаемыми разговорами,  и  Юрий  Андреевич  так  устал  от
троесуточного переливания  из  пустого  в  порожнее,  что  был
счастлив расстаться с ними.

8


   Были сведения,  что  они  добрели домой благополучно,  хотя
именно  при  этой  проверке  оказалось,  что  толки  об  общем
замирении преждевременны. В разных местах военные действия еще
продолжались,  через  некоторые районы нельзя было  пройти,  и
доктор все не мог пока попасть к  себе в больницу,  по которой
успел соскучиться и  где в  ящике стола в ординаторской лежали
его "Игра" и ученые записи.
   Лишь  внутри отдельных околотков люди выходили по  утрам на
небольшое  расстояние  от   дома  за   хлебом,   останавливали
встречных,  несших молоко в бутылках,  и толпой расспрашивали,
где они его достали.
   Иногда возобновлялась перестрелка по  всему  городу,  снова
разгоняя публику.  Все догадывались,  что между сторонами идут
какие-то  переговоры,  успешный  или  неуспешный  ход  которых
отражается на усилении или ослаблении шрапнельной стрельбы.
   Как-то в конце старого октября,  часов в десять вечера Юрий
Андреевич  быстро  шел  по   улице,   направляясь  без  особой
надобности к  одному  близко  жившему сослуживцу.  Места  эти,
обычно бойкие, были малолюдны. Встречных почти не попадалось.
   Юрий Андреевич шел быстро.  Порошил первый реденький снежок
с сильным и все усиливающимся ветром, который на глазах у Юрия
Андреевича превращался в снежную бурю.
   Юрий Андреевич загибал из  одного переулка в  другой и  уже
утерял  счет  сделанным  поворотам,  как  вдруг  снег  повалил
густогусто и стала разыгрываться метель,  та метель, которая в
открытом поле с визгом стелется по земле, а в городе мечется в
тесном тупике, как заблудившаяся.
   Что-то   сходное  творилось  в   нравственном  мире   и   в
физическом,  вблизи и  вдали,  на земле и  в воздухе.  Где-то,
островками,    раздавались   последние    залпы    сломленного
сопротивления.  Где-то  на  горизонте  пузырями  вскакивали  и
лопались слабые зарева залитых пожаров.  И  такие же  кольца и
воронки гнала  и  завивала метель,  дымясь под  ногами у  Юрия
Андреевича на мокрых мостовых и панелях.
   На одном из перекрестков с криком "Последние известия!" его
обогнал  пробегавший мимо  мальчишка газетчик с  большой кипой
свежеотпечатанных оттисков под мышкой.
   -- Не  надо сдачи,  --  сказал доктор.  Мальчик еле отделил
прилипший к  кипе  сырой листок,  сунул его  доктору в  руки и
канул в метель так же мгновенно, как из нее вынырнул.
   Доктор подошел к  горевшему в  двух шагах от  него уличному
фонарю, чтобы гут же, не откладывая, пробежать главное.
   Экстренный выпуск, покрытый печатью только с одной стороны,
содержал   правительственное  сообщение   из   Петербурга   об
образовании Сонета Народных Комиссаров,  установлении в России
советской власти  и  введении  в  ней  диктатуры пролетариата.
Далее  следовали первые декреты новой  власти и  публиковались
разные сведения, переданные по телеграфу и телефону.
   Метель  хлестала  в  глаза  доктору  и  покрывала  печатные
строчки газеты серой  и  шуршащей снежной крупою.  Но  не  это
мешало его чтению.  Величие и вековечность минуты потрясли его
и не давали опомниться.
   Чтобы  все  же  дочитать  сообщения,  он  стал  смотреть по
сторонам   в    поисках   какого-нибудь   освещенного   места,
защищенного от  снега.  Оказалось,  что  он  опять очутился на
своем заколдованном перекрестке и  стоит на углу Серебряного и
Молчановки,   у   подъезда   высокого  пятиэтажного  дома   со
стеклянным  входом  и  просторным,  освещенным электричеством,
парадным.
   Доктор вошел в  него и  в  глубине сеней под  электрической
лампочкой углубился в телеграммы.
   Наверху над его головой послышались шаги.  Кто-то спускался
по   лестнице,   часто  останавливаясь,   словно  в   какой-то
нерешительности.  Действительно,  спускавшийся вдруг раздумал,
повернул назад  и  взбежал наверх.  Где-то  отворили дверь,  и
волною разлились два голоса, обесформленные гулкостью до того,
что нельзя было сказать, какие они, мужские или женские. После
этого хлопнула дверь,  и  ранее спускавшийся стал сбегать вниз
гораздо решительнее.
   Глаза Юрия Андреевича,  с  головой ушедшего в чтение,  были
опущены в  газету.  Он не собирался подымать их и разглядывать
постороннего.  Но,  добежав донизу, тот с разбега остановился.
Юрий Андреевич поднял голову и посмотрел на спускавшегося.
   Перед  ним  стоял подросток лет  восемнадцати в  негнущейся
оленьей дохе,  мехом наружу,  как носят в  Сибири,  и такой же
меховой  шапке.   У   мальчика  было  смуглое  лицо  с  узкими
киргизскими    глазами.    Было    в    этом    лице    что-то
аристократическое,  та беглая искорка, та прячущаяся тонкость,
которая  кажется  занесенной издалека  и  бывает  у  людей  со
сложной, смешанной кровью.
   Мальчик  находился  в  явном  заблуждении,   принимая  Юрия
Андреевича за  кого-то другого.  Он с  дичливою растерянностью
смотрел на доктора,  как бы зная,  кто он, и только не решаясь
заговорить. Чтобы положить конец недоразумению, Юрий Андреевич
смерил  его  взглядом  и  обдал  холодом,  отбивающим охоту  к
сближению.
   Мальчик  смешался  и,  не  сказав  ни  слова,  направился к
выходу.  Здесь,  оглянувшись  еще  раз,  он  отворил  тяжелую,
расшатанную дверь и, с лязгом ее захлопнув, вышел на улицу.
   Минут через десять последовал за ним и  Юрий Андреевич.  Он
забыл о мальчике и о сослуживце,  к которому собирался. Он был
полон прочитанного и  направился домой.  По пути другое обстоя
тельство, бытовая мелочь, в те дни имевшая безмерное значение,
привлекла и поглотила его внимание.
   Немного не доходя до своего дома, он в темноте наткнулся на
огромную кучу  досок  и  бревен,  сваленную поперек дороги  на
тротуаре  у  края  мостовой.  Тут  в  переулке  было  какое-то
учреждение,  которому,  вероятно,  привезли казенное топливо в
виде  какого-то  разобранного  на  окраине  бревенчатого дома.
Бревна не умещались во дворе и  загромождали прилегавшую часть
улицы.  Эту гору стерег часовой с ружьем,  ходивший по двору и
от времени до времени выходивший в переулок.
   Юрий  Андреевич,   не  задумываясь,  улучил  минуту,  когда
часовой  завернул  во  двор,  а  налетевший вихрь  закрутил  в
воздухе особенно густую тучу снежинок. Он зашел к куче балок с
той  стороны,  где была тень и  куда не  падал свет фонаря,  и
медленным  раскачиванием высвободил  лежавшую  с  самого  низа
тяжелую колоду.  С  трудом вытащив ее из-под кучи и взвалив на
плечо, он перестал чувствовать ее тяжесть (своя ноша не тянет)
и украдкой вдоль затененных стен притащил к себе в Сивцев.
   Это было кстати,  дома кончились дрова.  Колоду распилили и
накололи из  нее  гору мелких чурок.  Юрий Андреевич присел на
корточки растапливать печь. Он молча сидел перед вздрагивавшей
и  дребезжавшей дверцей.  Александр  Александрович подкатил  к
печке  кресло  и  подсел  греться.  Юрий  Андреевич вытащил из
бокового кармана пиджака газету и протянул тестю со словами:
   -- Видали? Полюбуйтесь. Прочтите.
   Не  вставая с  корточек и  ворочая дрова в  печке маленькой
кочережкой, Юрий Андреевич громко разговаривал с собой.
   -- Какая великолепная хирургия!  Взять и разом артистически
вырезать старые вонючие язвы!  Простой, без обиняков, приговор
вековой  несправедливости,   привыкшей,  чтобы  ей  кланялись,
расшаркивались перед ней и приседали.
   В  том,  что  это  так без страха доведено до  конца,  есть
что-то  национально-близкое,   издавна  знакомое.   Что-то  от
безоговорочной светоносности Пушкина,  от  невиляющей верности
фактам Толстого.
   -- Пушкина?  Что ты сказал? Погоди. Сейчас я кончу. Не могу
же я  сразу и  читать и  слушать,  --  прерывал зятя Александр
Александрович,  ошибочно относя к  себе монолог,  произносимый
Юрием Андреевичем себе под нос.
   -- Главное,  что  гениально?  Если  бы  кому-нибудь  задали
задачу создать новый мир,  начать новое летоисчисление,  он бы
обязательно  нуждался  в   том,   чтобы  ему  сперва  очистили
соответствующее место.  Он  бы  ждал,  чтобы сначала кончились
старые века,  прежде чем он приступит к  постройке новых,  ему
нужно  было  бы  круглое число,  красная строка,  неисписанная
страница.
   А тут,  нате пожалуйста.  Это небывалое,  это чудо истории,
это откровение ахнуто в  самую гущу продолжающейся обыденщины,
без внимания к ее ходу.  Оно начато не с начала, а с середины,
без наперед подобранных сроков, в первые подвернувшиеся будни,
в  самый  разгар  курсирующих по  городу трамваев.  Это  всего
гениальнее.   Так  неуместно  и  несвоевременно  только  самое
великое.

9


   Настала зима,  какую именно предсказывали.  Она еще не  так
пугала,  как две наступившие вслед за  нею,  но была уже из их
породы,  темная, голодная и холодная, вся в ломке привычного и
перестройке всех  основ существования,  вся  в  нечеловеческих
усилиях уцепиться за ускользающую жизнь.
   Их было три подряд,  таких страшных зимы, одна за другой, и
не  всT,  что  кажется  теперь  происшедшим с  семнадцатого на
восемнадцатый год, случилось действительно тогда, а произошло,
может статься,  позже.  Эти  следовавшие друг  за  другом зимы
слились вместе, и трудно отличимы одна от другой.
   Старая жизнь и молодой порядок еще не совпадали. Между ними
не  было  ярой вражды,  как  через год,  во  время гражданской
войны, но недоставало и связи. Это были стороны, расставленные
отдельно, одна против другой, и не покрывавшие друг друга.
   Производили перевыборы правлений везде:  в домовладениях, в
организациях,    на   службе,    в   обслуживающих   население
учреждениях.  Состав их менялся.  Во все места стали назначать
комиссаров  с  неограниченными  полномочиями,  людей  железной
воли,  в черных кожаных куртках, вооруженных мерами устрашения
и наганами, редко брившихся и еще реже спавших.
   Они  хорошо знали порождение мещанства,  среднего держателя
мелких  государственных бумаг,  пресмыкающегося обывателя,  и,
ничуть не щадя его, с мефистофельской усмешкой разговаривали с
ним, как с пойманным воришкой.
   Эти  люди  ворочали  всем,  как  приказывала  программа,  и
начинание   за   начинанием,   объединение   за   объединением
становились большевицкими.
   Крестовоздвиженская  больница   теперь   называлась  Второй
преобразованной.  В  ней  произошли перемены.  Часть персонала
уволили,  а многие ушли сами, найдя, что им служить невыгодно.
Это  были  хорошо  зарабатывавшие доктора с  модной практикой,
баловни света,  фразеры и  краснобаи.  Свой уход по  корыстным
соображениям они не  преминули выдать за  демонстративный,  по
мотивам гражданственности, и стали относиться пренебрежительно
к  оставшимся,  чуть  ли  не  бойкотировать их.  В  числе этих
оставшихся, презираемых был и Живаго.
   Вечерами между мужем и женою происходили такие разговоры:
   -- В  среду не забудь в подвал общества врачей за мороженой
картошкой.  Там два мешка.  Я  выясню точно,  в котором часу я
освобождаюсь, чтобы помочь. Надо будет вдвоем на салазках.
   -- Хорошо. Успеется, Юрочка. Ты бы скорее лег. Поздно. Всех
Дел все равно не переделаешь. Надо тебе отдохнуть.
   -- Повальная    эпидемия.    Общее    истощение   ослабляет
сопротивляемость. На тебя и папу страшно смотреть. Надо что-то
предпринять.  Да,  но  что именно?  Мы недостаточно бережемся.
Надо быть осторожнее. Слушай. Ты не спишь?
   -- Нет.
   -- Я  за  себя не боюсь,  я  двужильный,  но если бы,  паче
чаяния.  я свалился, не глупи, пожалуйста, и дома не оставляй.
Моментально в больницу.
   -- Что ты,  Юрочка!  Господь с тобой.  Зачем каркать раньше
времени?
   -- Помни,  больше нет ни честных,  ни друзей:  Ни тем более
знающих.   Если  бы   что-нибудь  случилось,   доверяй  только
Пичужкину. Разумеется, если сам он уцелеет. Ты не спишь?
   -- Нет.
   -- Сами, черти, ушли на лучший паек, а теперь, оказывается,
это  были  гражданские чувства,  принципиальность.  Встречают,
едва  руку подают.  "Вы  у  них  служите?"  И  подымают брови.
"Служу",  --  говорю,  --  и  прошу  не  прогневаться:  нашими
лишениями я  горжусь,  ,  и  людей,  которые делают нам честь,
подвергая нас этим лишениям, уважаю".

10


   На  долгий период постоянной пищей  большинства стало пшено
на  воде  и  уха  из  селедочных головок.  Туловище селедки  в
жареном  виде  шло  на  второе.  Питались  немолотою  рожью  и
пшеницей в зерне. Из них варили кашу.
   Знакомая  профессорша  учила  Антонину  Александровну  печь
заварной хлеб на поду комнатной голландки,  частью на продажу,
чтобы  припеком  и  выручкой  оправдать  пользование кафельной
печью,  как  в  старые годы.  Это  позволило бы  отказаться от
мучительницы времянки, которая дымила, плохо грела и совсем не
держала тепла.
   Хлеб хорошо выпекался у  Антонины Александровны,  но  из ее
торговли ничего не  вышло.  Пришлось пожертвовать несбыточными
планами и опять ввести в действие оставленную печурку.  Живаго
бедствовали.
   Однажды утром Юрий Андреевич по  обыкновению ушел по делам.
Дров в  доме оставалось два полена.  Надевши шубку,  в которой
она  зябла  от  слабости  даже  в   теплую  погоду,   Антонина
Александровна вышла "на добычу".
   Она  с  полчаса  пробродила по  ближайшим  переулкам,  куда
иногда   заворачивали  мужички  с   овощами  и   картошкой  из
пригородных деревень.  Их надо было ловить.  Крестьян с кладью
задерживали.
   Скоро  она   напала  на   цель   своих  розысков.   Молодой
здоровенный детина в  армяке,  шагая в  сопровождении Антонины
Александровны рядом с легкими,  как игрушка, санями, осторожно
отвел их за угол во двор к Громекам.
   В  лубяном кузове саней под  рогожей лежала небольшая кучка
березового кругляку, не толще старомодных усадебных перилец на
фотографиях прошлого  века.  Антонина  Александровна знала  им
цену,  --  одно званье,  что береза, а то сырье худшего сорта,
свежей  резки,  непригодное для  топки.  Но  выбора  не  было,
рассуждать не приходилось.
   Молодой крестьянин в пять-шесть приемов снес ей дровишки на
жилой верх,  а  в обмен на них поволок на себе вниз и уложил в
сани малый зеркальный шкал Антонины Александровны,  в  подарок
своей  молодке.  Мимоходом,  договариваясь на  будущее время о
картошке, он приценился к стоявшему у дверей пианино.
   Вернувшись,   Юрий  Андреевич  не  стал  обсуждать  жениной
покупки.  Разрубить отданный шкап  на  щепки  было  выгодней и
целесообразней, но у них рука не поднялась бы на это.
   -- Ты видел записку на столе? -- спросила жена.
   -- От  заведующего больницей?  Мне говорили,  я  знаю.  Это
приглашение к больной. Непременно пойду. Вот отдохну немного и
пойду. Но порядочная даль. Где-то у Триумфальных ворот. У меня
записан адрес.
   -- Странный  гонорар  предлагают.  Ты  видел?  Ты  все-таки
прочти.  Бутылку германского коньяку или пару дамских чулок за
визит. Чем заманивают. Кто это может быть? Какой-то дурной тон
и  полное  неведение  о  нашей  современной  жизни.   Нувориши
какие-нибудь.
   -- Да, это к заготовщику.
   Таким именем,  вместе с  концессионерами и уполномоченными,
назывались    мелкие    частные    предприниматели,    которым
государственная власть,  уничтожив частную торговлю,  делала в
моменты   хозяйственных  обострении   маленькие   послабления,
заключая с ними договоры и сделки на разные поставки.
   В  их  число уже  не  попадали сваленные главы старых фирм,
собственники крупного почина.  От полученного удара они уже не
оправлялись.  В эту категорию шли дельцы однодневки,  поднятые
со дна войной и революцией, новые и пришлые люди без корня.
   Выпив  забеленного  молоком  кипятку  с  сахарином,  доктор
направился к больной.
   Тротуары  и  мостовые были  погребены под  глубоким снегом,
покрывавшим улицы от  одного ряда  домов до  другого.  Снежный
покров местами доходил до  окон первых этажей.  Во  всю ширину
этого   пространства  двигались   молчаливые  полуживые  тени,
тащившие на  себе  или  везшие на  салазках какое-нибудь тощее
продовольствие. Едущих почти не попадалось.
   На   домах   кое-где   еще   оставались  прежние   вывески.
Размещенные  под  ними  без  соответствия  с   их  содержанием
потребиловки и  кооперативы  стояли  запертые,  с  окнами  под
решеткою, или заколоченные, и пустовали.
   Они   были  заперты  и   пустовали  не   только  вследствие
отсутствия товаров,  но также оттого,  что переустройство всех
сторон жизни,  охватившее и торговлю,  совершалось еще в самых
общих чертах и этих заколоченных лавок, как мелких частностей,
еще не коснулось.

11


   Дом, куда был приглашен доктор, оказался в конце Брестской,
близ Тверской заставы.
   Это было кирпичное казарменное здание допотопной стройки, с
двором внутри и  деревянными галереями,  шедшими в  три  яруса
вдоль задних надворных стен строения.
   У  жильцов происходило ранее назначенное общее собрание при
участии  представительницы  из  райсовета,  как  вдруг  в  дом
явилась с обходом военная комиссия,  проверявшая разрешения на
хранение  оружия  и   изымавшая  неразрешенное.   Руководивший
обходом начальник просил делегатку не удаляться,  уверив,  что
обыск  не  займет  много  времени,  освобождаемые  квартиранты
постепенно сойдутся,  и прерванное заседание можно будет скоро
возобновить.
   Обход приближался к  концу и  на  очереди была как  раз  та
квартира, куда ждали доктора, когда он подошел к воротам дома.
Солдат с  винтовкой на  веревочке,  который стоял  на  часах у
одной  из  лестниц,   ведших  на  галереи,  наотрез  отказался
пропустить Юрия Андреевича,  но  в  их спор вмешался начальник
отряда.  Он  не велел чинить препятствий доктору и  согласился
подождать с обыском квартиры, пока он осмотрит больную.
   Доктора встретил хозяин квартиры,  вежливый молодой человек
с матовым смуглым лицом и темными меланхолическими глазами. Он
был   взволнован  многими  обстоятельствами:   болезнью  жены,
нависавшим обыском и сверхъестественным уважением,  которое он
питал к медицине и ее представителям.
   Чтобы  сократить доктору  труд  и  время,  хозяин  старался
говорить как можно короче,  но  именно эта торопливость делала
его речь длинной и сбивчивой.
   Квартира  со  смесью  роскоши  и  дешевки  обставлена  была
вещами,   наспех  скупленными  с   целью  помещения  денег  во
что-нибудь  устойчивое.   Мебель  из  расстроенных  гарнитуров
дополняли единичные предметы,  которым  до  полноты  комплекта
недоставало парных.
   Хозяин квартиры считал,  что  у  его жены какая-то  болезнь
нервов от перепуга. Со многими не идущими к делу околичностями
он рассказал, что им продали за бесценок старинные испорченные
куранты с музыкой,  давно уже не шедшие.  Они купили их только
как  достопримечательность часового мастерства,  как  редкость
(муж больной повел доктора в  соседнюю комнату показывать их).
Сомневались даже,  можно ли их починить.  И вдруг часы, годами
не  знавшие завода,  пошли  сами  собой,  пошли,  вызвонили на
колокольчиках свой сложный менуэт и остановились.  Жена пришла
в ужас,  рассказывал молодой человек, решив, что это пробил ее
последний час, и вот теперь лежит, бредит, не ест, не пьет, не
узнает его.
   -- Так  вы  думаете,  что  это  нервное  потрясение?  --  с
сомнением в голосе спросил Юрий Андреевич. -- Проводите меня к
больной.
   Они  вошли  в соседнюю комнату с фарфоровой люстрой и двумя
тумбочками   красного  дерева  по  бокам  широкой  двуспальной
кровати.  На  ее  краю, натянув одеяло выше подбородка, лежала
маленькая   женщина  с  большими  черными  глазами.  При  виде
вошедших  она  погнала  их  прочь  взмахом выпростанной из-под
одеяла  руки,  с  которой  скользнул  к подмышке широкий рукав
халата.  Она  не  узнавала  мужа  и,  словно  никого не было в
комнате,   тихим   голосом  запела  начало  какой-то  грустной
песенки,  которая  так ее разжалобила, что она расплакалась и,
всхлипывая  по-детски, стала проситься куда-то домой. С какого
бока  ни заходил к ней доктор, она противилась осмотру, каждый
раз поворачиваясь к нему спиной.
   -- Надо бы посмотреть ее,  --  сказал Юрий Андреевич. -- Но
всT равно,  мне и  так ясно.  Это сыпняк,  и притом в довольно
тяжелой форме.  Она порядком мучится, бедняжка. Я бы советовал
поместить ее в  больницу.  Дело не в удобствах,  которых вы ей
предоставите,  а  в  постоянном врачебном  присмотре,  который
необходим в  первые недели болезни.  Можете ли  вы  обеспечить
что-нибудь перевозочное,  раздобыть извозчика,  или в  крайнем
случае  ломовые  дровни,  чтобы  отвезти больную,  разумеется,
предварительно хорошо закутав? Я вам выпишу направление.
   -- Могу.  Постараюсь.  Но погодите. Неужели правда это тиф?
Какой ужас!
   -- К сожалению.
   -- Я  боюсь потерять ее,  если отпущу от себя.  Вы никак не
могли бы лечить ее дома,  по возможности участив посещения?  Я
предложил бы вам какое угодно вознаграждение.
   -- Я  ведь  объяснил вам.  Важно  непрерывное наблюдение за
ней.  Послушайте.  Я даю вам хороший совет.  Хоть из-под земли
достаньте  извозчика,   а   я  составлю  ей  препроводительную
записку. Лучше всего сделать это в вашем домовом комитете. Под
направлением  потребуется  печать   дома   и   еще   кое-какие
формальности.

12


   Прошедшие опрос и  обыск жильцы один за другим возвращались
в  теплых платках и  шубах в  неотапливаемое помещение бывшего
яичного склада, теперь занятое домкомом.
   В  одном  конце комнаты стоял конторский стол  и  несколько
стульев,  которых,  однако, было недостаточно, чтобы рассадить
столько народу. Поэтому в придачу к ним кругом поставлены были
наподобие скамей длинные, перевернутые вверх дном пустые ящики
из-под  яиц.  Гора  таких  ящиков  до  потолка  громоздилась в
противоположном конце помещения. Там в углу были кучей сметены
к  стене  промерзшие стружки,  склеенные в  комки  вытекшей из
битых яиц  сердцевиной.  В  этой куче с  шумом возились крысы,
иногда  выбегая  на  свободное  пространство каменного пола  и
снова скрываясь в стружках.
   Каждый раз при этом на  один из ящиков с  визгом вскакивала
крикливая  и  заплывшая  жиром  жилица.  Она  подбирала уголок
подола  кокетливо  оттопыренными пальчиками,  дробно  топотала
ногами  в  модных  дамских  ботинках  с  высокими голенищами и
намеренно хрипло, под пьяную, кричала:
   -- Олька,  Олька,  у  тебя  тут  крысы  бегают.  У,  пошла,
поганая!  Ай-ай-ай,  понимает сволочь!  Обозлилась.  Аяяй,  по
ящику ползет!  Как бы под юбку не залезла. Ой боюсь, ой боюсь!
Отвернитесь,  господа мужчины.  Виновата, я забыла, что теперь
не мужчины, а товарищи граждане.
   На  шумевшей бабе был расстегнутый каракулевый сак. Под ним
в  три  слоя  зыбким киселем колыхались ее двойной подбородок,
пышный   бюст  и  обтянутый  шелковым  платьем  живот.  Видно,
когда-то  она  слыла  львицею  среди  третьеразрядных купцов и
купеческих  приказчиков.  Щелки  ее свиных глазок с припухшими
веками едва открывались. Какая-то соперница замахнулась на нее
в  незапамятные  времена  склянкой с кислотою, но промазала, и
только  два-три брызга протравили на левой щеке и в левом углу
рта два легких следа, по малозаметности почти обольстительных.
   -- Не ори,  Храпугина.  Просто работать нет возможности, --
говорила  женщина  за  столом,   представительница  райсовета,
выбранная на собрании председательницей.
   Ее еще с  давних времен хорошо знали старожилы дома,  и она
сама хорошо их знала.  Она перед началом собрания неофициально
вполголоса беседовала с  теткой  Фатимой,  старой  дворничихой
дома, когда-то с мужем и детьми ютившейся в грязном подвале, а
теперь  переселенной вдвоем с  дочерью на  второй этаж  в  две
светлых комнаты.
   -- Ну так как же,  Фатима?  -- спрашивала председательница.
Фатима жаловалась, что она одна не справляется с таким большим
и многолюдным домом, а помощи ниоткуда, потому что разложенной
на  квартиры повинности по  уборке  двора  и  улицы  никто  не
соблюдает.
   -- Не тужи,  Фатима, мы им рога обломаем, будь покойна. Что
за  комитет?  Мыслимое ли дело?  Уголовный элемент скрывается,
сомнительная нравственность живет без  прописки.  Мы  этим  по
шапке,  а  выберем другой.  Я  тебя в  управдомши проведу,  ты
только не брыкайся.
   Дворничиха  взмолилась,  чтобы  председательница  этого  не
делала,  но  та  и  не  стала  слушать.  Она  окинула взглядом
комнату,  нашла,  что народу набралось достаточно, потребовала
установить тишину и  коротким вводным словом открыла собрание.
Осудив   бездеятельность  прежнего   домового  комитета,   она
предложила наметить кандидатов для перевыбора нового и перешла
к  другим  вопросам.  Покончив  с  этим,  она,  между  прочим,
сказала:
   -- Так  вот  как,  стало  быть,  товарищи.  Будем  говорить
начистоту.   Ваше   здание   поместительное,   подходящее  для
общежития.  Бывает,  делегаты съезжаются на совещания,  некуда
рассовать людей.  Есть  решение взять  здание  в  распоряжение
райсовета под дом для приезжающих и присвоить ему имя товарища
Тиверзина,  как  проживавшего в  данном доме до  ссылки,  факт
общеизвестный.   Возражений  не  имеется?   Теперь  к  порядку
очищения дома.  Эта  мера нескорая,  у  вас  еще  год времени.
Трудовое население будем переселять с предоставлением площади,
нетрудовое  предупреждаем,   чтоб  подыскали  сами,   и   даем
двенадцать месяцев сроку.
   -- А  кто  у  нас  нетрудовой?  У  нас нет нетрудовых!  Все
трудовые,  --  закричали отовсюду, и один голос надрывался: --
Это великодержавный шовинизм! Все национальности теперь равны.
Я знаю, на что вы намекаете!
   -- Не  все  сразу!  Просто не  знаю,  кому отвечать.  Какие
национальности?   При   чем   тут  национальность,   гражданин
Валдыркин?  Например,  Храпугина совсем не  национальность,  а
тоже выселим.
   -- Высели!  Посмотрим,  как ты меня выселишь.  Продавленная
кушетка!   Десять   должностей!   --   выкрикивала   Храпугина
бессмысленные прозвища, которые она давала делегатке в разгаре
спора.
   -- Какая  змея!  Какая  шайтанка!  Стыда  в  тебе  нет!  --
возмущалась дворничиха.
   -- Не связывайся,  Фатима.  Сама за себя постою. Перестань,
Храпугина.  Тебе дай повадку,  так ты на шею сядешь!  Замолчи,
говорю, а то немедленно сдам тебя органам, не дожидаясь, когда
тебя на самогоне накроют и за содержание притона.
   Шум достиг предела.  Никому не давали говорить. В это время
на склад вошел доктор. Он попросил первого попавшегося у двери
указать кого-нибудь  из  домового комитета.  Тот  сложил  руки
рупором и, перекрывая шум и гам, по слогам прочитал:
   -- Га-ли-уль-ли-на!  Поди сюда. Тут спрашивают. Доктор ушам
своим не  поверил.  Подошла худая,  чуть  сгорбленная женщина,
дворничиха.  Доктора поразило сходство матери с  сыном.  Но он
себя еще не выдавал. Он сказал:
   -- У вас тут одна квартирантка тифом заболела (он назвал ее
по  фамилии).  Требуются предосторожности,  чтобы не  разнести
заразу. Кроме того больную надо будет отвезти в больницу. Я ей
составлю бумагу, которую домком должен будет удостоверить. Как
и где это сделать?
   Дворничиха поняла  так,  что  вопрос относится к  перевозке
больной, а не к составлению препроводительной бумаги.
   -- За  товарищем Деминой из  райсовета пролетка придет,  --
сказала Галиуллина. -- Товарищ Демина добрый человек, я скажу,
она уступит пролетку.  Не тужи, товарищ доктор, перевезем твою
больную.
   -- О,  я  не о том!  Я только об уголке,  где можно было бы
написать направление. Но если будет и пролетка... Простите, вы
не мать будете поручику Галиуллину, Осипу Гимазетдиновичу? Я с
ним вместе на фронте служил.
   Дворничиха  вздрогнула всем  телом  и  побледнела.  Схватив
доктора за руку, она сказала:
   -- Пойдем наружу.  На дворе поговорим. Едва выйдя за порог,
она быстро заговорила.
   -- Тише,  оборони Бог услышат.  Не губи меня. Юсупка плохой
Дорожка пошел.  Ты сам посуди, Юсупка кто? Юсупка из учеников,
мастеровой.  Юсуп должен понимать,  простой народ теперь много
лучше стало,  это слепому видно,  какой может быть разговор. Я
не знаю,  как ты думаешь,  тебе,  может, можно, а Юсупке грех,
Бог не простит.  Юсупа отец в солдатах пропал,  убили, да как,
ни лица не оставили, ни рук, ни ног.
   Она была не в силах говорить дальше и,  махнув рукой, стала
ждать, пока уймется волнение. Потом продолжала:
   -- Пойдем.  Я тебе сейчас пролетку справлю. Я знаю, кто ты.
Он  тут  был два дня,  сказывал.  Ты,  говорит,  Лару Гишарову
знаешь.  Хо рошая была девушка.  Сюда к нам ходила,  помню.  А
теперь какая будет,  кто вас знает. Разве можно, чтобы господа
против господ пошли? А Юсупке грех. Пойдем, пролетку выпросим.
Товарищ Демина даст.  А товарищ Демина знаешь кто? Оля Демина,
у Лары Гишаровой мамаши в мастерицах служила.  Вот кто. И тоже
отсюда. С этого двора. Пойдем.

13


   Уже совсем стемнело.  Кругом была ночь. Только белый кружок
света из  карманного фонарика Деминой шагах в  пяти перед ними
скакал  с  сугроба на  сугроб  и  больше сбивал с  толку,  чем
освещал идущим дорогу. Кругом была ночь, и дом остался позади,
где столько людей знало ее,  где она бывала девочкой,  где, по
рассказам, мальчиком воспитывался ее будущий муж, Антипов.
   Демина покровительственно-шутливо обращалась к нему:
   -- Вы  правда дальше без фонарика дойдете?  А?  А  то  бы я
дала,  товарищ доктор.  Да.  Я  когда-то  не  на  шутку в  нее
врезамшись была, любила без памяти, когда девочками мы были. У
них швейное заведение было,  мастерская.  Я  у  них в ученицах
жила.  Нынешний  год  видались с  ней.  Проезжала.  Проездом в
Москве была. Я ей говорю, куда ты, дура? Оставалась бы. Вместе
бы жили,  нашлась бы тебе работа. Куда там! Не хочет. Ее дело.
Головой она за Пашку вышла,  а не сердцем,  с тех пор и шалая.
Уехала.
   -- Что вы о ней думаете?
   -- Осторожно.  Скользко тут. Сколько раз говорила, чтобы не
выливали помоев перед дверью, -- как об стену горох. Что о ней
думаю?  Как это думаю?  А чего тут думать.  Некогда. Вот тут я
живу.   Я  от  нее  скрыла,   брата  ее,   военного,   похоже,
расстреляли.  А  мать  ее,  прежнюю мою  хозяйку,  я  наверное
выручу, хлопочу за нее. Ну, мне сюда, до свидания.
   И  вот  они  расстались.  Свет  Деминского фонарика ткнулся
внутрь  узкой  каменной  лестницы и  побежал  вперед,  освещая
испачканные стены грязного подъема,  а доктора обступила тьма.
Направо легла Садовая-Триумфальная, налево Садовая-Каретная. В
черной дали на  черном снегу это уже были не  улицы в  обычном
смысле слова,  а  как  бы  две  лесные просеки в  густой тайге
тянущихся каменных зданий, как в непроходимых дебрях Урала или
Сибири.
   Дома были свет, тепло.
   -- Что так поздно? -- спросила Антонина Александровна и, не
дав ему ответить, продолжала:
   -- А   тут   без   тебя   курьез  произошел.   Необъяснимая
странность. Я забыла тебе сказать. Вчера папа будильник сломал
и был в отчаянии. Последние часы в доме. Стал чинить, ковырял,
ковырял,  ничего не выходит.  Часовщик на углу три фунта хлеба
запросил, неслыханная цена. Что тут делать? Папа совсем голову
повесил.  И  вдруг,  представь,  час тому назад пронзительный,
оглушительный звон. Будильник! Взял, понимаешь, и пошел!
   -- Это мой тифозный час пробил, -- пошутил Юрий Андреевич и
рассказал родным про больную с курантами.

14


   Но тифом он заболел гораздо позднее.  В промежутке бедствия
семьи  Живаго достигли крайности.  Они  нуждались и  погибали.
Юрий  Андреевич разыскал спасенного однажды  партийца,  жертву
ограбления.  Тот  делал что  мог для доктора.  Однако началась
гражданская война.  Его покровитель все время был в разъездах.
Кроме  того,  и  согласии со  своими убеждениями этот  человек
считал тогдашние трудности естественными и  скрывал,  что  сам
голодает.
   Пробовал  Юрий  Андреевич  обратиться  к  заготовщику  близ
Тверской заставы. Но за истекшие месяцы того и след простыл, и
о  его  выздоровевшей жене тоже не  было ни  слуху,  ни  духу.
Состав жильцов в  доме  переменился.  Демина была  на  фронте,
управляющей Галиуллиной Юрий Андреевич не застал.
   Однажды  он  по  ордеру  получил  по  казенной цене  дрова,
которые  надо   было   вывезти  с   Виндавского  вокзала.   По
бесконечной Мещанской он конвоировал возчика и клячу, тащившую
это.  нежданное богатство. Вдруг доктор заметил, что Мещанская
немного перестает быть Мещанской,  что  его  шатает и  ноги не
держат его.  Он понял, что он готов, дело дрянь, и это -- тиф.
Возчик подобрал упавшего. Доктор не помнил, как его довезли до
дому, кое-как примостивши на дровах.

15


   У него был бред две недели с перерывами. Ему грезилось, что
на  его  письменный стол  Тоня  поставила две  Садовые,  слева
Садовую Каретную,  а  справа Садовую Триумфальную и придвинула
близко  к  ним  его  настольную  лампу,   жаркую,   вникающую,
оранжевую.  На улицах стало светло.  Можно работать.  И вот он
пишет.
   Он пишет с жаром и необыкновенной удачей то,  что он всегда
хотел и  должен был давно написать,  но никогда не мог,  а вот
теперь  оно  выходит.  И  только иногда мешает один  мальчик с
узкими киргизскими глазами в  распахнутой оленьей дохе,  какие
носят в Сибири или на Урале.
   Совершенно ясно,  что  мальчик этот --  дух его смерти или,
скажем просто,  его  смерть.  Но  как  же  может он  быть  его
смертью,  когда он помогает ему писать поэму, разве может быть
польза от смерти, разве может быть в помощь смерть?
   Он пишет поэму не о воскресении и не о положении во гроб, а
о  днях,   протекших  между  тем  и  другим.  Он  пишет  поэму
"Смятение".
   Он  всегда хотел написать,  как  в  течение трех  дней буря
черной   червивой   земли   осаждает,   штурмует   бессмертное
воплощение любви,  бросаясь на него своими глыбами и  комьями,
точь-в-точь как налетают с  разбега и  хоронят под собою берег
волны  морского при  боя.  Как  три  дня  бушует,  наступает и
отступает  черная  земная  буря.  И  две  рифмованные  строчки
преследовали его:
                        Рады коснуться
                              и
                        Надо проснуться.
   Рады коснуться и ад,  и распад,  и разложение, и смерть, и,
однако,  вместе с ними рада коснуться и весна,  и Магдалина, и
жизнь.  И --  надо проснуться.  Надо проснуться и встать. Надо
воскреснуть.

16


   Он стал выздоравливать. Сначала, как блаженный, он не искал
между вещами связи,  все допускал, ничего не помнил, ничему не
удивлялся. Жена кормила его белым хлебом с маслом и поила чаем
с  сахаром,  давала ему кофе.  Он  забыл,  что этого не  может
теперь быть,  и  радовался вкусной пище,  как поэзии и сказке,
законным и полагающимся при выздоровлении. Но в первый же раз,
что он стал соображать, он спросил жену:
   -- Откуда это у тебя?
   -- Да всё твой Граня.
   -- Какой Граня?
   -- Граня Живаго.
   -- Граня Живаго?
   Ну да,  твой омский брат Евграф.  Сводный брат твой. Ты без
сознания лежал, он нас всё навещал.
   -- В оленьей дохе?
   -- Да,  да.  Ты сквозь беспамятство,  значит, замечал? Он в
каком-то  доме на  лестнице с  тобой столкнулся,  я  знаю,  он
рассказывал. Он знал, что это ты, и хотел представиться, но ты
на  него  такого  страху  напустил!  Он  тебя  обожает,  тобой
зачитывается.  Он из-под земли такие вещи достает!  Рис, изюм,
сахар.  Он уехал опять к себе.  И нас зовет.  Он такой чудной,
загадочный.  По-моему,  у  него какой-то роман с властями.  Он
говорит, что на год, на два надо куда-нибудь уехать из больших
городов,  "на  земле посидеть".  Я  с  ним советовалась насчет
Крюгеровских мест.  Он  очень  рекомендует.  Чтобы  можно было
огород развести,  и  чтобы лес был под рукой.  А  то нельзя же
погибать так покорно, по-бараньи.
   В апреле того же года Живаго всей семьей выехали на далекий
Урал, в бывшее имение Варыкино, близ города Юрятина.
 
Главная страница | Далее


Нет комментариев.





Оставить комментарий:
Ваше Имя:
Email:
Антибот:  
Ваш комментарий: