Б.Л.Пастернак
Поверх барьеров
(1914-1916)

Двор
Дурной сон
Десятилетье Пресни
Петербург
"Оттепелями из магазинов..."
Зимнее небо
Душа
"Не как люди, не еженедельно..."
Раскованный голос
Метель
Урал впервые
Ледоход
"Я понял жизни цель и чту..."
Весна
Ивака
Стрижи
Эхо
Три варианта
Июльская гроза
После дождя
Импровизация
Баллада
Мельницы
На пароходе
Из поэмы
Марбург

 

          Двор 

Мелко исписанный инеем двор!  
Ты - точно приговор к ссылке  
На недоед, недосып, недобор,  
На недопой и на боль в затылке. 
Густо покрытый услышкой листвы,  
С солью из низко нависших градирен!  
Видишь, полозьев чернеются швы,  
Мерзлый нарыв мостовых расковырян. 
Двор, ты заметил? Вчера он набряк,  
Вскрылся сегодня, и ветра порывы  
Валятся, выпав из лап октября,  
И зарываются в конские гривы. 
Двор! Этот ветер, как кучер в мороз,  
Рвется в перед и по брови нафабрен  
Скрипом пути и, как к козлам прирос  
К кручам гудящих окраин и фабрик. 
Руки враскидку, крючки назади,  
Стан казакином, как облако, вспучен,  
Окрик и свист, берегись, осади, -  
Двор! Этот ветер морозный - как кучер. 
Двор! Этот ветер тем родственен мне,  
Что со всего околотка с налету  
Он налипает билетом к стене:  
"Люди там любят и ищут работы! 
Люди, там ярость сановней моей!  
Там даже я преклоняю колени.  
Люди, как море в краю лопарей,  
Льдами щетинится их вдохновенье. 
Крепкие тьме полыханьем огней!  
Крепкие стуже стрельбою поленьев!  
Стужа в их книгах - студеней моей,  
Их откровений - темнее затменье. 
Мздой облагает зима, как баскак,  
Окна и печи, но стужа в их книгах -  
Ханский указ на вощеных брусках  
О наложении зимнего ига. 
Огородитесь от вьюги в стихах  
Шубой; от неба - свечею; трехгорным -  
от дуновения надежд, впопыхах  
Двинутых ими на род непокорный". 
1916, 1928 


          Дурной сон 

Прислушайся к вьюге, сквозь десны процеженной,  
Прислушайся к голой побежке бесснежья.  
Разбиться им не обо что, и заносы  
Чугунною цепью проносятся понизу  
Полями, по чересполосице, в поезде,  
По воздуху, по снегу, в отзывах ветра,  
Сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвоздых,  
Сквозь доски, сквозь десны безносых трущоб. 
Полями, по воздуху, сквозь околесицу,  
Приснившуюся небесному постнику.  
Он видит: попадали зубы из челюсти,  
И шамкают замки, поместия с пришептом,  
Все вышиблено, ни единого в целости,  
И постнику тошно от стука костей.  
От зубьев пилотов, от флотских трезубцев,  
От красных зазубрин карпатских зубцов.  
Он двинуться хочет, не может проснуться,  
Не может, засунутый в сон на засов. 
И видит еще. Как назем огородника,  
Всю землю сровняли с землей на Стоходе.  
Не верит, чтоб выси зевнулось когда-нибудь  
Во всю ее бездну, и на небо выплыл,  
Как колокол на перекладине дали,  
Серебряный слиток глотательной впадины,  
Язык и глагол ее, - месяц небесный.  
Нет, косноязычный, гундосый и сиплый,  
Он с кровью заглочен хрящами развалин.  
Сунь руку в крутящийся щебень метели,-  
Он на руку вывалится из расселины  
Мясистой култышкою, мышцей бесцельной  
На жиле, картечиной напрочь отстреленной.  
Его отожгло, как отеклую тыкву.  
Он прыгнул с гряды за ограду. Он в рытвине.  
Он сорван был битвой и, битвой подхлестнутый,  
Как шар, откатился в канаву с откоса  
Сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвоздых,  
Сквозь доски, сквозь десны безносых трущоб. 
Прислушайся к гулу раздолий неезженных,  
Прислушайся к бешеной их перебежке.  
Расскальзывающаяся артиллерия  
Тарелями ластится к отзывам ветра.  
К кому присоседиться, верстами меряя,  
Слова гололедицы, мглы и лафетов?  
И сказка ползет, и клочки околесицы,  
Мелькая бинтами в желтке ксероформа,  
Уносятся с поезда в поле. Уносятся  
Платформами по снегу в ночь к семафорам. 
Сопят тормоза санитарного поезда.  
И снится, и снится небесному постнику... 
1914, 1928 


        Десятилетье Пресни 
          (Отрывок) 

Усыпляя, влачась и сплющивая  
Плащи тополей и стоков,  
Тревога подула с грядущего,  
Как с юга дует сирокко. 
Швыряя шафранные факелы  
С дворцовых пьедесталов,  
Она горящею паклею  
Седое ненастье хлестала. 
Тому грядущему, быть ему  
Или не быть ему?  
Но медных макбетовых ведьм в дыму -  
Видимо-невидимо. 
. . . . . . . . . . . . . . . . 
Глушь доводила до бесчувствия  
Дворы, дворы, дворы... И с них,  
С их глухоты с их захолустья,  
Завязывалась ночь портних  
(Иных и настоящих), прачек,  
И спертых воплей караул,  
Когда - с Канатчиковой дачи  
Декабрь веревки вил, канатчик,  
Из тел, и руки в дуги гнул,  
Середь двора; когда посул  
Свобод прошел, и в стане стачек  
Стоял годами говор дул. 
Снег тек с расстегнутых енотов,  
С подмокших, слипшихся лисиц  
На лед оконных переплетов  
И часто на плечи жилиц. 
Тупик, спускаясь, вел к реке,  
И часто на одном коньке  
К реке спускался вне себя  
От счастья, что и он, дробя  
Кавалерийским следом лед,  
Как парные коньки, несет  
К реке,- счастливый карапуз,  
Счастливый тем, что лоск рейтуз  
Приводит в ужас все вокруг,  
Что все - таинственность, испуг,  
И сокровенье,- и что там,  
На старом месте старый шрам  
Ноябрьских туч; что, приложив  
К устам свой палец, полужив,  
Стоит знакомый небосклон,  
И тем, что за ночь вырос он.  
В те дни, как от побоев слабый,  
Пал на землю тупик. Исчез,  
Сумел исчезнуть от масштаба  
Разбастовавшихся небес. 
Стояли тучи под ружьем  
И, как в казармах батальоны,  
Команды ждали. Нипочем  
Стесненной стуже были стоны. 
Любила снег ласкать пальба,  
И улицы обыкновенно  
Невинны были, как мольба,  
Как святость - неприкосновенны.  
Кавалерийские следы  
Дробили льды. И эти льды  
Перестилались снежным слоем,  
И вечной памятью героям  
Стоял декабрь. Ряды окон,  
Не освещенных в поздний час,  
Имели вид сплошных попон  
С прорезами для конских глаз. 
1915 


          Петербург 

Как в пулю сажают вторую пулю  
Или бьют на пари по свечке,  
Так этот раскат берегов и улиц  
Петром разряжен без осечки. 
О, как он велик был! Как сеткой конвульсий  
Покрылись железные щеки,  
Когда на Петровы глаза навернулись,  
Слезя их, заливы в осоке! 
И к горлу балтийские волны, как комья  
Тоски, подкатили; когда им  
Забвенье владело; когда он знакомил  
С империей царство, край - с краем. 
Нет времени у вдохновенья. Болото,  
Земля ли, иль море, иль лужа,-  
Мне здесь сновиденье явилось, и счеты  
Сведу с ним сейчас же и тут же. 
Он тучами был, как делами, завален.  
В ненастья натянутый парус  
Чертежной щетиною ста готовален  
Врезалася царская ярость. 
В дверях, Hад Невой, на часах, гайдуками,  
Века пожирая, стояли  
Шпалеры бессонниц в горячечном гаме  
Рубанков, снастей и пищалей. 
И. знали: не будет приема. Ни мамок,  
Ни дядек, ни бар, ни холопей,  
Пока у него на чертежный подрамок  
Надеты таежные топи. 
          --------- 
Волны толкутся. Мостки для ходьбы.  
Облачно. Небо над буем, залитым  
Мутью, мешает с толченым графитом  
Узких свистков паровые клубы. 
Пасмурный день растерял катера.  
Снасти крепки, как раскуренный кнастер.  
Дегтем и доками пахнет ненастье  
И огурцами - баркасов кора. 
С мартовской тучи летят паруса  
Наоткось, мокрыми хлопьями в слякоть,  
Тают в каналах балтийского шлака,  
Тлеют по черным следам колеса. 
Облачно. Щелкает лодочный блок.  
Пристани бьют в ледяные ладоши.  
Гулко булыжник обрушивши, лошадь  
Глухо въезжает на мокрый песок. 
          --------- 
Чертежный рейсфедер  
Всадника медного  
От всадника - ветер  
Морей унаследовал. 
Каналы на прибыли,  
Нева прибывает.  
Он северным грифелем  
Наносит трамваи. 
Попробуйте, лягте-ка  
Под тучею серой,  
Здесь скачут на практике  
Поверх барьеров. 
И видят окраинцы:  
За Нарвской, на Охте,  
Туман продирается,  
Отодранный ногтем. 
Петр машет им шляпою,  
И плещет, как прапор,  
Пурги расцарапанный,  
Надорванный рапорт. 
Сограждане, кто это,  
И кем на терзанье  
Распущены по ветру  
Полотнища зданий? 
Как план, как ландкарту  
На плотном папирусе,  
Он город над мартом  
Раскинул и выбросил. 
          --------- 
Тучи, как волосы, встали дыбом  
Над дымной, бледной Невой.  
Кто ты? О, кто ты? Кто бы ты ни был,  
Город - вымысел твой. 
Улицы рвутся, как мысли, к гавани  
Черной рекой манифестов.  
Нет, и в могиле глухой и в саване  
Ты не нашел себе места. 
Волн наводненья не сдержишь сваями.  
Речь их, как кисти слепых повитух.  
Это ведь бредишь ты, невменяемый,  
Быстро бормочешь вслух. 
1915 


          * * * 

Оттепелями из магазинов  
Веяло ватным теплом.  
Вдоль по панелям зимним  
Ездил звездистый лом. 
Лед, перед тем как дрогнуть,  
Соками пух, трещал.  
Как потемневший ноготь,  
Ныла вода в клещах. 
Капала медь с деревьев.  
Прячась под карниз,  
К окнам с галантереей  
Жался букинист. 
Клейма резиновой фирмы  
Сеткою подошв  
Липли к икринкам фирна  
Или влекли под дождь. 
Вот как бывало в будни.  
В праздники ж рос буран  
И нависал с полудня  
Вестью полярных стран. 
Небу под снег хотелось,  
Улицу бил озноб,  
Ветер дрожал за целость  
Вывесок, блях и скоб. 
1915, 1928 


          Зимнее небо 

Цельною льдиной из дымности вынут  
Ставший с неделю звездный поток.  
Клуб конькобежцев вверху опрокинут:  
Чокается со звонкою ночью каток. 
Реже-реже-ре-же ступай, конькобежец,  
В беге ссекая шаг свысока.  
На повороте созвездьем врежется  
В небо Норвегии скрежет конька. 
Воздух окован мерзлым железом.  
О конькобежцы! Там - все равно,  
Что, как глаза со змеиным разрезом,  
Ночь на земле, и как кость домино; 
Что языком обомлевшей легавой  
Месяц к скобе примерзает; что рты,  
Как у фальшивомонетчиков,- лавой  
Дух захватившего льда налиты. 
1915 


          Душа 

О вольноотпущенница, если вспомнится,  
О, если забудется, пленница лет.  
По мнению многих, душа и паломница,  
По-моему,- тень без особых примет. 
О,- в камне стиха, даже если ты канула,  
Утопленница, даже если - в пыли,  
Ты бьешься, как билась княжна Тараканова,  
Когда февралем залило равелин. 
О, внедренная! Хлопоча об амнистии,  
Кляня времена, как клянут сторожей,  
Стучатся опавшие годы, как листья,  
В садовую изгородь календарей. 
1915 


          * * * 

Не как люди, не еженедельно,  
Не всегда, в столетье раза два  
Я молил тебя: членораздельно  
Повтори творящие слова. 
И тебе ж невыносимы смеси  
Откровений и людских неволь.  
Как же хочешь ты, чтоб я был весел,  
С чем бы стал ты есть земную соль? 
1915 


          Раскованный голос 

В шалящую полночью площадь,  
В сплошавшую белую бездну  
Незримому ими - "Извозчик!"  
Низринуть с подъезда. С подъезда 
Столкнуть в воспаленную полночь,  
И слышать сквозь темные спаи  
Ее поцелуев - "На помощь!"  
Мой голос зовет, утопая. 
И видеть, как в единоборстве  
С метелью, с лютейшей из лютен,  
Он - этот мой голос - на черствой  
Узде выплывает из мути... 
1915 


          Метель 

          1 
В посаде, куда ни одна нога  
Не ступала, лишь ворожеи да вьюги  
Ступала нога, в бесноватой округе,  
Где и то, как убитые, спят снега,- 
Постой, в посаде, куда ни одна  
Нога не ступала, лишь ворожеи  
Да вьюги ступала нога, до окна  
Дохлестнулся обрывок шальной шлеи. 
Ни зги не видать, а ведь этот посад  
Может быть в городе, в Замоскворечьи,  
В Замостьи, и прочая (в полночь забредший  
Гость от меня отшатнулся назад). 
Послушай, в посаде, куда ни одна  
Нога не ступала, одни душегубы,  
Твой вестник - осиновый лист, он безгубый,  
Безгласен, как призрак, белей полотна! 
Метался, стучался во все ворота,  
Кругом озирался, смерчом с мостовой...  
- Не тот это город, и полночь не та,  
И ты заблудился, ее вестовой! 
Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.  
В посаде, куда ни один двуногий...  
Я тоже какой-то... я сбился с дороги:  
- Не тот это город, и полночь не та. 
         
         2 
Все в крестиках двери, как в Варфоломееву  
Ночь. Распоряженья пурги-заговорщицы:  
Заваливай окна и рамы заклеивай,  
Там детство рождественской елью топорщится. 
Бушует бульваров безлиственных заговор.  
Они поклялись извести человечество.  
На сборное место, город! За город!  
И вьюга дымится, как факел над нечистью.  
Пушинки непрошенно валятся на руки.  
Мне страшно в безлюдья пороши разнузданной.  
Снежинки снуют, как ручные фонарики.  
Вы узнаны, ветки! Прохожий, ты узнан! 
Дыра полыньи, и мерещится в музыке  
Пурги: - Колиньи, мы узнали твой адрес! -  
Секиры и крики: - Вы узнаны, узники  
Уюта! - и по двери мелом - крест-накрест. 
Что лагерем стали, что подняты на ноги  
Подонки творенья, метели - сполагоря.  
Под праздник отправятся к праотцам правнуки.  
Ночь Варфоломеева. За город, за город! 
1914, 1928 


         Урал впервые 

Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,  
На ночь натыкаясь руками, Урала  
Твердыня орала и, падая замертво,  
В мученьях ослепшая, утро рожала. 
Гремя опрокидывались нечаянно задетые  
Громады и бронзы массивов каких-то.  
Пыхтел пассажирский. И, где-то от этого  
Шарахаясь, падали призраки пихты. 
Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:  
Он им был подсыпан - заводам и горам -  
Лесным печником, злоязычным Горынычем,  
Как опий попутчику опытным вором. 
Очнулись в огне. С горизонта пунцового  
На лыжах спускались к лесам азиатцы,  
Лизали подошвы и соснам подсовывали  
Короны и звали на царство венчаться. 
И сосны, повстав и храня иерархию  
Мохнатых монархов, вступали  
На устланный наста оранжевым бархатом  
Покров из камки и сусали. 
1916 


         Ледоход 

Еще о всходах молодых  
Весенний грунт мечтать не смеет.  
Из снега выкатив кадык,  
Он берегом речным чернеет. 
Заря, как клещ, впилась в залив,  
И с мясом только вырвешь вечер  
Из топи. Как плотолюбив  
Простор на севере зловещем! 
Он солнцем давится взаглот  
И тащит эту ношу по мху.  
Он шлепает ее об лед  
И рвет, как розовую семгу. 
Капель до половины дня,  
Потом, морозом землю скомкав,  
Гремит плавучих льдин резня  
И поножовщина обломков. 
И ни души. Один лишь хрип,  
Тоскливый лязг и стук ножовый,  
И сталкивающихся глыб  
Скрежещущие пережевы. 
1916, 1928 


         * * * 

Я понял жизни цель и чту  
Ту цель, как цель, и эта цель -  
Признать, что мне невмоготу  
Мириться с тем, что есть апрель, 
Что дни - кузнечные мехи,  
И что растекся полосой  
От ели к ели, от ольхи  
К ольхе, железный и косой, 
И жидкий, и в снега дорог,  
Как уголь в пальцы кузнеца,  
С шипеньем впившийся поток  
Зари без края и конца. 
Что в берковец церковный зык,  
Что взят звонарь в весовщики,  
Что от капели, от слезы  
И от поста болят виски. 
1916 


         Весна 
         
         1 
Что почек, что клейких заплывших огарков  
Налеплено к веткам! Затеплен  
Апрель. Возмужалостью тянет из парка,  
И реплики леса окрепли. 
Лес стянут по горлу петлею пернатых  
Гортаней, как буйвол арканом,  
И стонет в сетях, как стенает в сонатах  
Стальной гладиатор органа. 
Поэзия! Греческой губкой в присосках  
Будь ты, и меж зелени клейкой  
Тебя б положил я на мокрую доску  
Зеленой садовой скамейки. 
Расти себе пышные брыжжи и фижмы,  
Вбирай облака и овраги,  
А ночью, поэзия, я тебя выжму  
Во здравие жадной бумаги. 
         
         2 
Весна! Не отлучайтесь  
Сегодня в город. Стаями  
По городу, как чайки,  
Льды раскричались, таючи. 
Земля, земля волнуется,  
И катятся, как волны,  
Чернеющие улицы,-  
Им, ветреницам, холодно. 
По ним плывут, как спички,  
Сгорая и захлебываясь,  
Сады и электрички,-  
Им, ветреницам, холодно. 
От кружки синевы со льдом,  
От пены буревестников  
Вам дурно станет. Впрочем, дом  
Кругом затоплен песнью. 
И бросьте размышлять о тех,  
Кто выехал рыбачить.  
По городу гуляет грех  
И ходят слезы падших. 
         
         3 
Разве только грязь видна вам,  
А не скачет таль в глазах?  
Не играет по канавам -  
Словно в яблоках рысак? 
Разве только птицы цедят,  
В синем небе щебеча,  
Ледяной лимон обеден  
Сквозь соломину луча? 
Оглянись, и ты увидишь  
До зари, весь день, везде,  
С головой Москва, как Китеж,-  
В светло-голубой воде. 
Отчего прозрачны крыши  
И хрустальны колера?  
Как камыш, кирпич колыша,  
Дни несутся в вечера. 
Город, как болото, топок,  
Струпья снега на счету,  
И февраль горит, как хлопок,  
Захлебнувшийся в спирту. 
Белым пламенем измучив  
Зоркость чердаков, в косом  
Переплете птиц и сучьев -  
Воздух гол и невесом. 
В эти дни теряешь имя,  
Толпы лиц сшибают с ног.  
Знай, твоя подруга с ними,  
Но и ты не одинок. 
1914 


         Ивака 

Кокошник нахлобучила  
Из низок ливня - паросль.  
Футляр дымится тучею,  
В ветвях горит стеклярус. 
И на подушке плюшевой  
Сверкает в переливах  
Разорванное кружево  
Деревьев говорливых. 
Сережек аметистовых  
И шишек из сапфира  
Нельзя и было выставить,  
Из-под земли не вырыв. 
Чтоб горы очаровывать  
В лиловых мочках яра,  
Их вынули из нового  
Уральского футляра. 
1916, 1928 


         Стрижи 

Нет сил никаких у вечерних стрижей  
Сдержать голубую прохладу.  
Она прорвалась из горластых грудей  
И льется, и нет с нею сладу. 
И нет у вечерних стрижей ничего,  
Что б там, наверху, задержало  
Витийственный возглас их: о торжество,  
Смотрите, земля убежала! 
Как белым ключом закипая в котле,  
Уходит бранчливая влага,-  
Смотрите, смотрите - нет места земле  
От края небес до оврага. 
1915 


         Эхо 

Ночам соловьем обладать,  
Что ведром полнодонным колодцам.  
Не знаю я, звездная гладь  
Из песни ли, в песню ли льется. 
Но чем его песня полней,  
Тем полночь над песнью просторней.  
Тем глубже отдача корней,  
Когда она бьется об корни. 
И если березовых куп  
Безвозгласно великолепье,  
Мне кажется, бьется о сруб  
Та песня железною цепью, 
И каплет со стали тоска,  
И ночь растекается в слякоть,  
И ею следят с цветника  
До самых закраинных пахот. 
1915 


         Три варианта 

         1 
Когда до тончайшей мелочи  
Весь день пред тобой на весу,  
Лишь знойное щелканье белочье  
Не молкнет в смолистом лесу. 
И млея, и силы накапливая,  
Спит строй сосновых высот.  
И лес шелушится и каплями  
Роняет струящийся пот. 

         2 
Сады тошнит от верст затишья.  
Столбняк рассерженных лощин  
Страшней, чем ураган, и лише,  
Чем буря, в силах всполошить. 
Гроза близка. У сада пахнет  
Из усыхающего рта  
Крапивой, кровлей, тленьем, страхом.  
Встает в колонны рев скота. 

         3 
На кустах растут разрывы  
Облетелых туч. У сада  
Полон рот сырой крапивы:  
Это запах гроз и кладов. 
Устает кустарник охать.  
В небе множатся пролеты.  
У босой лазури - походь  
Голенастых по болоту. 
И блестят, блестят, как губы,  
Не утертые рукою,  
Лозы ив, и листья дуба,  
И следы у водопоя. 
1914 


         Июльская гроза 

Так приближается удар  
За сладким, из-за ширмы лени,  
Во всеоружьи мутных чар  
Довольства и оцепененья. 
Стоит на мертвой точке час  
Не оттого ль, что он намечен,  
Что желчь моя не разлилась,  
Что у меня на месте печень? 
Не отсыхает ли язык  
У лип, не липнут листья к небу ль  
В часы, как в лагере грозы  
Полнеба топчется поодаль? 
И слышно: гам ученья там,  
Глухой, лиловый, отдаленный.  
И жарко белым облакам  
Грудиться, строясь в батальоны. 
Весь лагерь мрака на виду.  
И, мрак глазами пожирая,  
В чаду стоят плетни. В чаду -  
Телеги, кадки и сараи. 
Как плат белы, забыли грызть  
Подсолнухи, забыли сплюнуть,  
Их всех поработила высь,  
На них дохнувшая, как юность. 
         -------- 
Гроза в воротах! на дворе!  
Преображаясь и дурея,  
Во тьме, в раскатах, в серебре,  
Она бежит по галерее. 
По лестнице. И на крыльцо.  
Ступень, ступень, ступень.- Повязку!  
У всех пяти зеркал лицо  
Грозы, с себя сорвавшей маску. 
1915 


         После дождя 

За окнами давка, толпится листва,  
И палое небо с дорог не подобрано.  
Все стихло. Но что это было сперва!  
Теперь разговор уж не тот и по-доброму. 
Сначала все опрометью, вразноряд  
Ввалилось в ограду деревья развенчивать,  
И попранным парком из ливня - под град,  
Потом от сараев - к террасе бревенчатой. 
Теперь не надышишься крепью густой.  
А то, что у тополя жилы полопались,-  
Так воздух садовый, как соды настой,  
Шипучкой играет от горечи тополя. 
Со стекол балконных, как с бедер и спин  
Озябших купальщиц,- ручьями испарина.  
Сверкает клубники мороженый клин,  
И градинки стелются солью поваренной. 
Вот луч, покатясь с паутины, залег  
В крапиве, но, кажется, это ненадолго,  
И миг недалек, как его уголек  
В кустах разожжется и выдует радугу. 
1915, 1928 


         Импровизация 

Я клавишей стаю кормил с руки  
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.  
Я вытянул руки, я встал на носки,  
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть. 
И было темно. И это был пруд  
И волны.- И птиц из породы люблю вас,  
Казалось, скорей умертвят, чем умрут  
Крикливые, черные, крепкие клювы. 
И это был пруд. И было темно.  
Пылали кубышки с полуночным дегтем.  
И было волною обглодано дно  
У лодки. И грызлися птицы у локтя. 
И ночь полоскалась в гортанях запруд,  
Казалось, покамест птенец не накормлен,  
И самки скорей умертвят, чем умрут  
Рулады в крикливом, искривленном горле. 
1915 


         Баллада 

Бывает, курьером на борзом  
Расскачется сердце, и точно  
Отрывистость азбуки Морзе,  
Черты твои в зеркале срочны. 
Поэт или просто глашатай,  
Герольд или просто поэт,  
В груди твоей - топот лошадный  
И сжатость огней и ночных эстафет. 
Кому сегодня шутится?  
Кому кого жалеть?  
С платка текла распутица,  
И к ливню липла плеть. 
Был ветер заперт наглухо  
И штемпеля влеплял,  
Как оплеухи наглости,  
Шалея, конь в поля. 
Бряцал мундштук закушенный,  
Врывалась в ночь лука,  
Конь оглушал заушиной  
Раскаты большака. 
Не видно ни зги, но затем в отдаленьи  
Движенье: лакей со свечой в колпаке.  
Мельчая, коптят тополя, и аллея  
Уходит за пчельник, истлев вдалеке. 
Салфетки белей алебастр балюстрады.  
Похоже, огромный, как тень, брадобрей  
Макает в пруды дерева и ограды  
И звякает бритвой об рант галерей. 
Впустите, мне надо видеть графа.  
Вы спросите, кто я? Здесь жил органист.  
Он лег в мою жизнь пятеричной оправой  
Ключей и регистров. Он уши зарниц  
Крюками прибил к проводам телеграфа.  
Вы спросите, кто я? На розыск Кайяфы  
Отвечу: путь мой был тернист. 
Летами тишь гробовая  
Стояла, и поле отхлебывало  
Из черных котлов, забываясь,  
Лапшу светоносного облака. 
А зимы другую основу  
Сновали, и вот в этом крошеве  
Я - черная точка дурного  
В валящихся хлопьях хорошего. 
Я - пар отстучавшего града, прохладой  
В исходную высь воспаряющий. Я -  
Плодовая падаль, отдавшая саду  
Все счеты по службе, всю сладость и яды,  
Чтоб, музыкой хлынув с дуги бытия,  
В приемную ринуться к вам без доклада.  
Я - мяч полногласья и яблоко лада.  
Вы знаете, кто мне закон и судья. 
Впустите, мне надо видеть графа.  
О нем есть баллады. Он предупрежден.  
Я помню, как плакала мать, играв их,  
Как вздрагивал дом, обливаясь дождем. 
Позднее узнал я о мертвом Шопене.  
Но и до того, уже лет в шесть,  
Открылась мне сила такого сцепленья,  
Что можно подняться и землю унесть. 
Куда б утекли фонари околотка  
С пролетками и мостовыми, когда б  
Их марево не было, как на колодку,  
Набито на гул колокольных октав? 
Но вот их снимали, и, в хлопья облекшись,  
Пускались сновать без оглядки дома,  
И плотно захлопнутой нотной обложкой  
Валилась в разгул листопада зима. 
Ей недоставало лишь нескольких звеньев,  
Чтоб выполнить раму и вырасти в звук,  
И музыкой - зеркалом исчезновенья  
Качнуться, выскальзывая из рук. 
В колодец ее обалделого взгляда  
Бадьей погружалась печаль и, дойдя  
До дна, подымалась оттуда балладой  
И рушилась былью в обвязке дождя. 
Жестоко продрогши и до подбородков  
Закованные в железо и мрак,  
Прыжками, прыжками, коротким галопом  
Летели потоки в глухих киверах. 
Их кожаный строй был, как годы, бороздчат,  
Их шум был, как стук на монетном дворе, 
И вмиг запружалась рыдванами площадь,  
Деревья мотались, как дверцы карет. 
Насколько терпелось канавам и скатам,  
Покамест чекан принимала руда,  
Удар за ударом, трудясь до упаду,  
Дукаты из слякоти била вода. 
Потом начиналась работа граверов,  
И черви, разделав сырье под орех,  
Вгрызались в созданье гербом договора,  
За радугой следом ползя по коре. 
Но лето ломалось, и всею махиной  
На август напарывались дерева,  
И в цинковой кипе фальшивых цехинов  
Тонули крушенья шаги и слова. 
Но вы безответны. В другой обстановке  
Недолго б длился мой конфуз.  
Но я набивался и сам на неловкость,  
Я знал, что на нее нарвусь. 
Я знал, что пожизненный мой собеседник,  
Меня привлекая страшнейшей из тяг,  
Молчит, крепясь из сил последних,  
И вечно числится в нетях. 
Я знал, что прелесть путешествий  
И каждый новый женский взгляд  
Лепечут о его соседстве  
И отрицать его велят. 
Но как пронесть мне этот ворох  
Признаний через ваш порог?  
Я трачу в глупых разговорах  
Все, что дорогой приберег. 
Зачем же, земские ярыги  
И полицейские крючки,  
Вы обнесли стеной религий  
Отца и мастера тоски? 
Зачем вы выдумали послух,  
Безбожие и ханжество,  
Когда он лишь меньшой из взрослых  
И сверстник сердца моего. 
1916, 1928 


         Мельницы 

Стучат колеса на селе.  
Струятся и хрустят колосья.  
Далеко, на другой земле  
Рыдает пес, обезголосев. 
Село в серебряном плену  
Горит белками хат потухших,  
И брешет пес, и бьет в луну  
Цепной, кудлатой колотушкой. 
Мигают вишни, спят волы,  
Внизу спросонок пруд маячит,  
И кукурузные стволы  
За пазухой початки прячут. 
А над кишеньем всех естеств,  
Согбенных бременем налива,  
Костлявой мельницы крестец,  
Как крепость, высится ворчливо. 
Плакучий Харьковский уезд,  
Русалочьи начесы лени,  
И ветел, и плетней, и звезд,  
Как сизых свечек, шевеленье. 
Как губы,- шепчут; как руки,- вяжут;  
Как вздох,- невнятны, как кисти,- дряхлы.  
И кто узнает, и кто расскажет,  
Чем тут когда-то дело пахло? 
И кто отважится и кто осмелится  
Из сонной одури хоть палец высвободить,  
Когда и ветряные мельницы  
Окоченели на лунной исповеди? 
Им ветер был роздан, как звездам - свет.  
Он выпущен в воздух, а нового нет.  
А только, как судна, земле вопреки,  
Воздушною ссудой живут ветряки. 
Ключицы сутуля, крыла разбросав,  
Парят на ходулях, степей паруса.  
И сохнут на срубах, висят на горбах  
Рубахи из луба, порты - короба. 
Когда же беснуются куры и стружки,  
И дым коромыслом, и пыль столбом,  
И падают капли медяшками в кружки,  
И ночь подплывает во всем голубом, 
И рвутся оборки настурций, и буря,  
Баллоном раздув полотно панталон,  
Вбегает и видит, как тополь, зажмурясь,  
Нашествием снега слепит небосклон,- 
Тогда просыпаются мельничные тени.  
Их мысли ворочаются, как жернова.  
И они огромны, как мысли гениев,  
И несоразмерны, как их права. 
Теперь перед ними всей жизни умолот.  
Все помыслы степи и все слова,  
Какие жара в горах придумала,  
Охапками падают в их постава. 
Завидевши их, паровозы тотчас же  
Врезаются в кашу, стремя к ветрякам,  
И хлопают паром по тьме клокочущей,  
И мечут из топок во мрак потроха. 
А рядом, весь в пеклеванных выкликах,  
Захлебываясь кулешом подков,  
Подводит шлях, в пыли по щиколку,  
Под них свой сусличий подкоп. 
Они ж, уставая от далей, пожалованных  
Валам несчастной шестерни,  
Меловые обвалы пространств обмалывают  
И судьбы, и сердца, и дни. 
И они перемалывают царства проглоченные,  
И, вращая белками, пылят облака,  
И, быть может, нигде не найдется вотчины,  
Чтоб бездонным мозгам их была велика. 
Но они и не жалуются на каторгу.  
Наливаясь в грядущем и тлея в былом,  
Неизвестные зарева, как элеваторы,  
Преисполняют их теплом. 
1915, 1928 


         На пароходе 

Был утренник. Сводило челюсти,  
И шелест листьев был как бред.  
Синее оперенья селезня  
Сверкал за Камою рассвет. 
Гремели блюда у буфетчика.  
Лакей зевал, сочтя судки.  
В реке, на высоте подсвечника,  
Кишмя кишели светляки. 
Они свисали ниткой искристой  
С прибрежных улиц. Било три.  
Лакей салфеткой тщился выскрести  
На бронзу всплывший стеарин. 
Седой молвой, ползущей исстари,  
Ночной былиной камыша  
Под Пермь, на бризе, в быстром бисере  
Фонарной ряби Кама шла. 
Волной захлебываясь, на волос  
От затопленья, за суда  
Ныряла и светильней плавала  
В лампаде камских вод звезда. 
На пароходе пахло кушаньем  
И лаком цинковых белил.  
По Каме сумрак плыл с подслушанным,  
Не пророня ни всплеска, плыл. 
Держа в руке бокал, вы суженным  
Зрачком следили за игрой  
Обмолвок, вившихся за ужином,  
Но вас не привлекал их рой. 
Вы к былям звали собеседника,  
К волне до вас прошедших дней,  
Чтобы последнею отцединкой  
Последней капли кануть в ней. 
Был утренник. Сводило челюсти,  
И шелест листьев был как бред.  
Синее оперенья селезня  
Сверкал за Камою рассвет. 
И утро шло кровавой банею,  
Как нефть разлившейся зари,  
Гасить рожки в кают-компании  
И городские фонари. 
1916 


         Из поэмы 
        (Два отрывка) 

         1 
Я тоже любил, и дыханье  
Бессонницы раннею ранью  
Из парка спускалось в овраг, и впотьмах  
Выпархивало на архипелаг  
Полян, утопавших в лохматом тумане,  
В полыни и мяте и перепелах.  
И тут тяжелел обожанья размах,  
Хмелел, как крыло, обожженное дробью,  
И бухался в воздух, и падал в ознобе,  
И располагался росой на полях. 
А там и рассвет занимался. До двух  
Несметного неба мигали богатства,  
Но вот петухи начинали пугаться  
Потемок и силились скрыть перепуг,  
Но в глотках рвались холостые фугасы,  
И страх фистулой голосил от потуг,  
И гасли стожары, и, как по заказу,  
С лицом пучеглазого свечегаса  
Показывался на опушке пастух. 
Я тоже любил, и она пока еще  
Жива, может статься. Время пройдет,  
И что-то большое, как осень, однажды  
(Не завтра, быть может, так позже когда-нибудь)  
Зажжется над жизнью, как зарево, сжалившись  
Над чащей. Над глупостью луж, изнывающих  
По-жабьи от жажды. Над заячьей дрожью  
Лужаек, с ушами ушитых в рогожу  
Листвы прошлогодней. Над шумом, похожим  
На ложный прибой прожитого. Я тоже  
Любил, и я знаю: как мокрые пожни  
От века положены году в подножье,  
Так каждому сердцу кладется любовью  
Знобящая новость миров в изголовье. 
Я тоже любил, и она жива еще.  
Все так же, катясь в ту начальную рань,  
Стоят времена, исчезая за краешком  
Мгновенья. Все так же тонка эта грань.  
По-прежнему давнее кажется давешним.  
По-прежнему, схлынувщи с лиц очевидцев,  
Безумствует быль, притворяясь не знающей,  
Что больше она уж у нас не жилица.  
И мыслимо это? Так, значит, и впрямь  
Всю жизнь удаляется, а не длится  
Любовь, удивленья мгновенная дань? 

         2 
Я спал. В ту ночь мой дух дежурил.  
Раздался стук. Зажегся свет.  
В окно врывалась повесть бури.  
Раскрыл, как был,- полуодет. 
Так тянет снег. Так шепчут хлопья.  
Так шепелявят рты примет.  
Там подлииник, здесь - бледность копий.  
Там все в крови, здесь крови нет. 
Там, озаренный, как покойник,  
С окна блужданьем ночника,  
Сиренью моет подоконник  
Продрогший абрис ледника. 
И в ночь женевскую, как в косы  
Южанки, югом вплетены  
Огни рожков и абрикосы,  
Оркестры, лодки, смех волны. 
И, будто вороша каштаны,  
Совком к жаровням в кучу сгреб  
Мужчин - арак, а горожанок -  
Иллюминованный сироп. 
И говор долетает снизу.  
А сверху, задыхаясь, вяз  
Бросает в трепет холст маркизы  
И ветки вчерчивает в газ. 
Взгляни, как Альпы лихорадит!  
Как верен дому каждый шаг!  
О, будь прекрасна, бога ради,  
О, бога ради, только так. 
Когда ж твоя стократ прекрасней  
Убийственная красота  
И только с ней и до утра с ней  
Ты отчужденьем облита, 
То, атропин и белладонну  
Когда-нибудь в тоску вкропив,  
И я, как ты, взгляну бездонно,  
И я, как ты, скажу: терпи. 
1917 


         Марбург 

Я вздрагивал. Я загорался и гас.  
Я трясся. Я сделал сейчас предложенье,-  
Но поздно, я сдрейфил, и вот мне - отказ.  
Как жаль ее слез! Я святого блаженней. 
Я вышел на площадь. Я мог быть сочтен  
Вторично родившимся. Каждая малость  
Жила и, не ставя меня ни во что,  
В прощальном значеньи своем подымалась. 
Плитняк раскалялся, и улицы лоб  
Был смугл, и на небо глядел исподлобья  
Булыжник, и ветер, как лодочник, греб  
По лицам. И все это были подобья. 
Но как бы то ни было, я избегал  
Их взглядов. Я не замечал их приветствий.  
Я знать ничего не хотел из богатств.  
Я вон вырывался, чтоб не разреветься. 
Инстинкт прирожденный, старик-подхалим,  
Был невыносим мне. Он крался бок о бок  
И думал: "Ребячья зазноба. За ним,  
К несчастью, придется присматривать в оба". 
"Шагни, и еще раз",- твердил мне инстинкт,  
И вел меня мудро, как старый схоластик,  
Чрез девственный, непроходимый тростник,  
Нагретых деревьев, сирени и страсти. 
"Научишься шагом, а после хоть в бег",-  
Твердил он, и новое солнце с зенита  
Смотрело, как сызнова учат ходьбе  
Туземца планеты на новой планиде. 
Одних это все ослепляло. Другим -  
Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.  
Копались цыплята в кустах георгин,  
Сверчки и стрекозы, как часики, тикали. 
Плыла черепица, и полдень смотрел,  
Не смаргивая, на кровли. А в Марбурге  
Кто, громко свища, мастерил самострел,  
Кто молча готовился к Троицкой ярмарке. 
Желтел, облака пожирая, песок.  
Предгрозье играло бровями кустарника,  
И небо спекалось, упав на кусок  
Кровоостанавливающей арники. 
В тот день всю тебя от гребенок до ног,  
Как трагик в провинции драму Шекспирову,  
Носил я с собою и знал назубок,  
Шатался по городу и репетировал. 
Когда я упал пред тобой, охватив  
Туман этот, лед этот, эту поверхность  
(Как ты хороша!) - этот вихрь духоты -  
О чем ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут. 
Тут жил Мартин Лютер. Там - братья Гримм.  
Когтистые крыши. Деревья. Надгробья.  
И все это помнит и тянется к ним.  
Все - живо. И все это тоже - подобья." 
О, нити любви! Улови, перейми.  
Но как ты громаден, обезьяний,  
Когда под надмирными жизни дверьми,  
Как равный, читаешь свое описанье! 
Когда-то под рыцарским этим гнездом  
Чума полыхала. А нынешний жупел -  
Насупленный лязг и полет поездов  
Из жарко, как ульи, курящихся дупел. 
Нет, я не пойду туда завтра. Отказ -  
Полнее прощанья. Все ясно. Мы квиты.  
Да и оторвусь ли от газа, от касс,-  
Что будет со мною, старинные плиты? 
Повсюду портпледы разложит туман,  
И в обе оконницы вставят по месяцу.  
Тоска пассажиркой скользнет по томам  
И с книжкою на оттоманке поместится. 
Чего же я трушу? Ведь я, как грамматику,  
Бессонницу знаю. Стрясется - спасут.  
Рассудок? Но он - как луна для лунатика.  
Мы в дружбе, но я не его сосуд. 
Ведь ночи играть садятся в шахматы  
Со мной на лунном паркетном полу.  
Акацией пахнет, и окна распахнуты,  
И страсть, как свидетель, седеет в углу. 
И тополь - король. Я играю с бессонницей.  
И ферзь - соловей. Я тянусь к соловью.  
И ночь побеждает, фигуры сторонятся,  
Я белое утро в лицо узнаю. 
1916, 1928  
 
Главная страница


Нет комментариев.





Оставить комментарий:
Ваше Имя:
Email:
Антибот:  
Ваш комментарий: