Б.Л.Пастернак
Детство Люверс
1 | 2
   Долгие дни

   I.

   Люверс родилась и выросла в Перми. Как когда-то ее кораблики
и куклы, так, впоследствии, ее воспоминания тонули  в  мохнатых
медвежьих  шкурах,  которых много было в доме. Отец ее вел дела
Луньевских копей и имел широкую клиентелу  среди  заводчиков  с
Чусовой.
   Дареные  шкуры  были черно-бурые и пышные. Белая медведица в
ее детской была похожа на огромную осыпавшуюся хризантему.  Это
была    шкура,   заведенная   для   "Женичкиной   комнаты"   --
облюбованная, сторгованная в магазине и присланная с посыльным.


   По летам живали на том берегу Камы на даче. Женю в  те  годы
спать укладывали рано. Она не могла видеть огней Мотовилихи. Но
однажды  ангорская кошка, чем-то испуганная, резко шевельнулась
во сне и разбудила Женю. Тогда она увидала взрослых на балконе.
Нависавшая над брусьями ольха была  густа  и  переливчата,  как
чернила.  Чай  в стаканах был красен. Манжеты и карты -- желты,
сукно -- зелено. Это было похоже на бред, но у этого бреда было
свое название, известное и Жене: шла игра.
   Зато нипочем нельзя было определить того, что  творилось  на
том  берегу,  далеко, далеко: у того не было названия и не было
отчетливого цвета и точных очертаний; и волнующееся,  оно  было
милым  и  родным,  и  не  было  бредом, как то, что бормотало и
ворочалось в клубах табачного  дыма,  бросая  свежие,  ветреные
тени  на рыжие бревна галлереи. Женя расплакалась. Отец вошел и
объяснил ей. Англичанка повернулась к  стене.  Объяснение  отца
было коротко. Это -- Мотовилиха. Стыдно. Такая большая девочка.
Спи.  Девочка  ничего  не  поняла  и  удовлетворенно  сглотнула
катившуюся слезу. Только это, ведь, и требовалось: узнать,  как
зовут  непонятное:  --  Мотовилиха. -- В эту ночь это объясняло
еще все, потому что в эту ночь имя имело еще полное,  по-детски
успокоительное значение.
   Но  на  утро  она стала задавать вопросы о том, что такое --
Мотовилиха и что там делали ночью, и узнала, что Мотовилиха  --
завод,  казенный завод, и что делают там чугун, а из чугуна...,
не это ее не занимало уже, а  интересовало  ее,  не  страны  ли
особые  то,  что  называют  "заводы",  и кто там живет; но этих
вопросов она не задала и их почему-то умышленно скрыла.
   В это  утро  она  вышла  из  того  младенчества,  в  котором
находилась еще ночью. Она в первый раз за свои годы заподозрила
явление  в  чем-то  таком, что явление либо оставляет про себя,
либо, если и открывает кому, то тем только людям, которые умеют
кричать и наказывать, курят и запирают двери на  задвижку.  Она
впервые,  как  и  эта  новая  Мотовилиха,  сказала  не все, что
подумала, и самое существенное, нужное и беспокойное скрыла про
себя.
   Шли годы. К отъездам отца дети привыкли  с  самого  рождения
настолько,  что  в  их  глазах  превратилось  в  особую отрасль
отцовства редко обедать и никогда не ужинать.  Но  все  чаще  и
чаще игралось и вздорилось, пилось и елось в совершенно пустых,
торжественно безлюдных комнатах, и холодные поучения англичанки
не  могли  заменить присутствия матери, наполнявшей дом сладкой
тягостностью запальчивости  и  упорства,  как  каким-то  родным
электричеством. Сквозь гардины струился тихий северный день. Он
не  улыбался.  Дубовый  буфет  казался  седым.  Тяжело и сурово
грудилось серебро. Над скатертью двигались лавандой умытые руки
англичанки, она  никого  не  обделяла  и  обладала  неистощимым
запасом  терпенья; а чувство справедливости было свойственно ей
в той высокой степени, в какой всегда чиста была и  опрятна  ее
комната  и  ее  книги. Горничная, подав кушанье, застаивалась в
столовой, и в кухню уходила только за  следующим  блюдом.  Было
удобно и хорошо, но страшно печально.
   А  так  как  для  девочки  это  были годы подозрительности и
одиночества, чувства греховности и того, что хочется обозначить
по-французски "христианизмом", за  невозможностью  назвать  все
это  христианством, то иногда казалось ей, что лучше и не может
и не должно быть по ее испорченности и нераскаянности; что  это
поделом.  А  между  тем, -- но это до сознания детей никогда не
доходило, -- между тем,  как  раз  наоборот,  все  их  существо
содрогалось  и  бродило,  сбитое  совершенно с толку отношением
родителей к ним, когда те бывали дома; когда они, не  то  чтобы
возвращались домой, но возвращались в дом.
   Редкие  шутки  отца,  вообще,  выходили неудачно и бывали не
всегда кстати. Он это чувствовал и  чувствовал,  что  дети  это
понимают.  Налет  какой-то  печальной сконфуженности никогда не
сходил  с  его  лица.  Когда  он  приходил  в  раздражение,  то
становился  решительно  чужим человеком, чужим начисто, и в тот
самый миг, в  который  он  утрачивал  самообладанье.  Чужой  не
трогает. Дети никогда не дерзословили ему в ответ.
   Но  с  некоторого  времени  критика,  шедшая  из  детской  и
безмолвно   стоявшая   в   глазах    детей,    заставала    его
нечувствительным.  Он не замечал ее. Ничем неуязвимый, какой-то
неузнаваемый  и  жалкий,  --  этот  отец  был  --  страшен,   в
противоположность  отцу  раздраженному,  --  чужому.  Он трогал
больше девочку, сына меньше. Но мать смущала их обоих.
   Она осыпала их ласками и задаривала и проводила с ними целые
часы тогда, когда им менее  всего  этого  хотелось;  когда  это
подавляло  их  детскую совесть своей незаслуженностью, и они не
узнавали себя в тех ласкательных прозвищах, которыми взбалмошно
сыпал ее инстинкт.
   И часто, когда в их душах наступал на редкость ясный  покой,
и  они  не чувствовали преступников в себе, когда от совести их
отлегало все таинственное, чурающееся обнаруженья,  похожее  на
жар перед сыпью, они видели мать отчужденной, сторонящейся их и
без поводу вспыльчивой. Являлся почтальон. Письмо относилось по
назначенью,  --  маме.  Она  принимала, не благодаря. "Ступай к
себе". Хлопала дверь.  Они  тихо  вешали  голову  и,  заскучав,
отдавались долгому, унылому недоуменью.
   Сначала, случалось, они плакали; потом, после одной особенно
резкой  вспышки,  стали  бояться;  затем,  с  течением  лет это
перешло у них в затаенную, все глубже укоренявшуюся неприязнь.
   Все, что шло от родителей к детям,  приходило  невпопад,  со
стороны, вызванное не ими, но какими-то посторонними причинами,
и  отдавало далекостью, как это всегда бывает, и загадкой, как,
ночами, нытье по заставам, когда все ложатся спать.

* * *

   Это обстоятельство воспитывало детей. Они этого не сознавали
потому, что мало кто и из  взрослых  знает  и  слышит  то,  что
зиждет,  ладит и шьет его. Жизнь посвящает очень немногих в то,
что она делает с ними. Она слишком любит это дело и за  работой
разговаривает разве с теми только, кто желает ей успеха и любит
ее  верстак.  Помочь  ей  не  властен  никто, помешать -- может
всякий. Как можно ей помешать? А вот как. Если доверить  дереву
заботу  о  его  собственном  росте,  дерево  все  сплошь пойдет
проростью или уйдет целиком в корень  или  расточится  на  один
лист,  потому что она забудет о вселенной, с которой надо брать
пример, и,  произведя  что-нибудь  одно  из  тысячи,  станет  в
тысячах производить одно и то же.
   И  чтобы  не  было  суков  в  душе,  --  чтобы  рост  ее  не
застаивался,  чтобы  человек  не  замешивал  своей  тупости   в
устройство  своей  бессмертной сути, заведено много такого, что
отвлекает его пошлое любопытство от  жизни,  которая  не  любит
работать  при  нем  и его всячески избегает. Для этого заведены
все заправские религии и все общие понятия и  все  предрассудки
людей и самый яркий из них, самый развлекающий -- психология.
   Из  первобытного  младенчества дети уже вышли. Понятия кары,
воздаяния, награды и справедливости проникли уже по-детски в их
душу и отвлекали в сторону их сознание, давая  жизни  делать  с
ними то, что она считала нужным, веским и прекрасным.


II.



   Мисс  Hawthorn  этого  б  не сделала. Но в один из приступов
своей беспричинной нежности к детям госпожа  Люверс  по  самому
пустому  поводу наговорила резкостей англичанке, и в доме ее не
стало. Вскоре и как-то незаметно на ее месте  выросла  какая-то
чахлая  француженка.  Впоследствии Женя припоминала только, что
француженка похожа была на муху, и никто ее не  любил.  Имя  ее
было  утрачено  совершенно,  и  Женя не могла бы сказать, среди
каких слогов и звуков можно на это  имя  набрести.  Она  только
помнила, что француженка сперва накричала на нее, а потом взяла
ножницы  и  выстригла  то место в медвежьей шкуре, которое было
закровавлено.
   Ей казалось, что теперь  всегда  на  нее  будут  кричать,  и
голова  никогда не пройдет, и постоянно будет болеть, и никогда
уже больше не будет понятна та страница в  ее  любимой  книжке,
которая тупо сплывалась перед ней, как учебник после обеда.
   Тот  день  тянулся страшно долго. Матери не было в тот день.
Женя об этом не жалела. Ей казалось даже, что она ее отсутствию
рада.
   Вскоре долгий день был предан забвенью среди  форм  passe  и
futur  anterieur,  поливки  гиацинтов и прогулок по Сибирской и
Оханской.  Он  был  позабыт  настолько,  что  долготу  другого,
второго  по  счету  в ее жизни, она заметила и ощутила только к
вечеру,  за  чтением  при  лампе,  когда  лениво  подвигавшаяся
повесть  навела  ее  на сотни самых праздных размышлений. Когда
впоследствии она припоминала тот дом на Осинской, где они тогда
жили, он представлялся ей всегда таким, каким она видела его  в
тот  второй  долгий  день,  на его исходе. Он был действительно
долог. На дворе была весна. Трудно назревающая и больная, весна
на Урале  прорывается  затем  широко  и  бурно,  в  срок  одной
какой-нибудь  ночи,  и  бурно  и  широко протекает затем. Лампы
только оттеняли пустоту вечернего воздуха. Они не давали света,
но набухли изнутри, как больные плоды, от той мутной и  светлой
водянки,   которая   раздувала   их  одутловатые  колпаки.  Они
отсутствовали. Они попадались, где надо, на  своих  местах,  на
столах  и  спускались с лепных потолков в комнатах, где девочка
привыкла  их  видеть.  Между  тем  до  комнат   у   ламп   было
касательства куда меньше, чем до весеннего неба, к которому они
казались  пододвинутыми  вплотную,  как  к  постели больного --
питье. Душой своей они  были  на  улице,  где  в  мокрой  земле
копошился  говор  дворни  и  где,  леденея,  застывала  на ночь
редеющая капель. Вот где  вечерами  пропадали  лампы.  Родители
были  в отъезде. Впрочем, мать ожидалась, кажется, в этот день.
В этот долгий, или в ближайшие. Да, вероятно. Или, может  быть,
она нагрянула ненароком. Может быть и те.
   Женя  стала укладываться в постель и увидала, что день долог
от того же, что и тот, и сначала подумала было достать  ножницы
и  выстричь  эти места в рубашке и на простыне, но потом решила
взять пудры у француженки и затереть белым, и уже схватилась за
пудреницу, как  вошла  француженка  и  ударила  ее.  Весь  грех
сосредоточился   в   пудре.   "Она   пудрится.   Только   этого
недоставало. Теперь она поняла наконец. Она давно замечала!" --
Женя расплакалась от побоев, от крика и от обиды; от того, что,
чувствуя  себя  неповинною  в  том,  в   чем   ее   подозревала
француженка,  знала  за собой что-то такое, что было -- она это
чувствовала -- куда сквернее ее подозрений. Надо  было  --  это
чувствовалось до отупенья настоятельно, чувствовалось в икрах и
в  висках  -- надо было неведомо отчего и зачем скрыть это, как
угодно и во что бы то ни стало.  Суставы,  ноя,  плыли  слитным
гипнотическим  внушением.  Томящее  и измождающее, внушение это
было делом организма, который таил смысл всего  от  девочки  и,
ведя   себя   преступником,   заставлял   ее  полагать  в  этом
кровотечении какое-то тошнотворное, гнусное зло. "Menteuse!" --
Приходилось только отрицать, упорно заперевшись в том, что было
гаже  всего  и  находилось  где-то  в  середине  между   срамом
безграмотности  и  позором  уличного  происшествия. Приходилось
вздрагивать, стиснув зубы, и, давясь слезами, жаться к стене. В
Каму нельзя было броситься, потому что было еще  холодно  и  по
реке шли последние урывни.
   Ни   она,   ни  француженка  не  услышали  во-время  звонка.
Поднявшаяся кутерьма ушла в глухоту черно-бурых шкур,  и  когда
вошла  мать,  то  было  уже  поздно. Она застала дочь в слезах,
француженку  --   в   краске.   Она   потребовала   объяснения.
Француженка  напрямик объявила ей, что -- не Женя, нет -- votre
enfant, сказала она, что ее дочь пудрится и что она замечала  и
догадывалась  уже  раньше -- мать не дала договорить ей -- ужас
ее был непритворен -- девочке не исполнилось еще  и  тринадцати
--  "Женя -- ты? -- Господи, до чего дошло (матери в эту минуту
казалось, что слово это имеет смысл, будто  уже  и  раньше  она
знала,  что  дочка  деградирует  и  опускается, и она только не
распорядилась во-время -- и вот  застает  ее  на  такой  низкой
степени  паденья)  --  Женя, говори всю правду -- будет хуже --
что ты  делала  --  с  пудреницей,  хотела,  вероятно,  сказать
госпожа  Люверс,  но сказала -- с этой вещью -- и схватила "эту
вещь" и взмахнула ею в воздухе. --  "Мама,  не  верь  m-lle,  я
никогда" -- и она разрыдалась. Но матери слышались злобные ноты
в  этом  плаче,  которых  не  было  в  нем;  и  она чувствовала
виноватой себя, и внутренно себя ужасалась; надо  было,  по  ее
мненью,  исправить  все, надо было, пускай и против материнской
природы, "возвыситься до педагогичных и благоразумных мер": она
решила не поддаваться состраданью. Она положила выждать,  когда
прольется поток этих глубоко терзавших ее слез.
   И она села на кровать, устремив спокойный и пустой взгляд на
краешек книжной полки. От нее пахло дорогими духами. Когда дочь
пришла  в  себя, она снова приступила к ней с расспросами. Женя
кинула заплаканными глазами по окну и всхлипнула. Шел и, верно,
шумел лед. Блистала звезда. Ковко и  студено,  но  без  отлива,
шершаво  чернела  пустынная  ночь. Женя отвела глаза от окна. В
голосе матери слышалась угроза нетерпенья. Француженка стояла у
стены, вся -- серьезность и сосредоточенная педагогичность.  Ее
рука  по-адъютантски  покоилась  на  часовом шнурке. Женя снова
глянула на звезды и на  Каму.  Она  решилась.  Несмотря  ни  на
холод,  ни  на  урывни.  И -- бросилась. Она, путаясь в словах,
непохоже  и  страшно  рассказала  матери  про  это.  Мать  дала
договорить  ей до конца только потому, что ее поразило, сколько
души вложил ребенок в это сообщение. Понять поняла-то  она  все
по  первому  слову.  Нет,  нет:  по  тому, как глубоко глотнула
девочка, приступая к рассказу. Мать слушала,  радуясь,  любя  и
изнывая  от  нежности  к  этому  худенькому тельцу. Ей хотелось
броситься на шею к дочери и заплакать.  Но  --  педагогичность;
она  поднялась  с  кровати  и  сорвала  с  постели  одеяло. Она
подозвала дочь и стала ее гладить по голове медленно, медленно,
ласково. "Хорошая де..." вырвалось у нее скороговоркой  --  она
шумно  и  широко  отошла  к  окну и отвернулась от них. Женя не
видела француженки. Стояли слезы --  стояла  мать,  --  во  всю
комнату.  --  "Кто  оправляет  постель?" Вопрос не имел смысла.
Девочка дрогнула. Ей стало жаль Грушу. Потом  на  знакомом  ей,
французском  языке,  незнакомым  языком  было  что-то  сказано:
строгие выражения. А потом опять  ей,  совсем  другим  голосом:
"Женичка, ступай в столовую, детка, я сейчас тоже туда приду, и
расскажу  тебе, какую мы чудную дачу на лето вам -- нам на лето
с папой сняли".
   Лампы были опять свои, как  зимой,  дома,  с  Люверсами,  --
горячие,  усердные,  преданные.  По  синей  шерстяной  скатерти
резвилась мамина куница. "Выиграно задержусь на  Благодати  жди
концу  Страстной  если  --  ", остального нельзя было прочесть,
депеша была загнута с уголка. Женя села на край дивана, усталая
и счастливая. Села  скромно  и  хорошо,  точь-в-точь  как  села
полгода  спустя,  в  коридоре Екатеринбургской гимназии на край
желтой холодной лавки, когда, ответив  на  устном  экзамене  по
русскому языку на пятерку, узнала, что "может итти".

* * *

   На  другое  утро  мать  сказала ей, что нужно будет делать в
таких случаях и что это ничего, не надо бояться, что это  будет
не  раз еще. Она ничего не назвала и ничего ей не объяснила, но
прибавила, что теперь она сама займется предметами  с  дочерью,
потому что больше уезжать не будет.
   Француженка  была  разочтена  за  нераденье,  пробыв немного
месяцев в  семье.  Когда  ей  наняли  извозчика,  и  она  стала
спускаться   по   лестнице,   она  встретилась  на  площадке  с
подымавшимся доктором. Он  очень  неприветливо  ответил  на  ее
поклон  и  ничего не сказал ей на прощанье; она догадалась, что
он уже знает все, нахмурилась и повела плечами.
   В дверях стояла горничная, дожидавшаяся пропустить  доктора,
и   потому   в  передней,  где  находилась  Женя,  дольше,  чем
полагалось, стоял гул  шагов  и  гул  отдающего  камня.  Так  и
запечатлелась  у  ней  в  памяти  история  ее  первой  девичьей
зрелости: полный отзвук щебечущей утренней улицы,  медлящей  на
лестнице,  свежо  проникающей  в  дом; француженка, горничная и
доктор,   две   преступницы   и   один   посвященный,   омытые,
обеззараженные светом, прохладой и звучностью шаркавших маршей.

* * *

   Стоял  теплый,  солнечный  апрель.  "Ноги, ноги оботрите" из
конца в конец носил голый, светлый коридор. Шкуры убирались  на
лето.   Комнаты   вставали  чистые,  преображенные  и  вздыхали
облегченно и сладко. Весь день,  весь  томительно  беззакатный,
надолго  увязавший  день,  по  всем  углам  и  серед комнат, по
прислоненным к стенке стеклам и в зеркалах, в рюмках с водой  и
на  синем  садовом  воздухе,  ненасытно  и  неутолимо, щурясь и
охорашиваясь, смеялась и  неистовствовала  черемуха  и  мылась,
захлебываясь,  жимолость.  Круглые  сутки  стоял  скучный говор
дворов; они объявляли ночь  низложенной  и  твердили,  мелко  и
дробно, день-деньской, с затеканьями, действовавшими как сонный
отвар,  что  вечера  никогда  больше  не будет, и они никому не
дадут спать. -- "Ноги, ноги!" -- но им горелось, они  приходили
пьяные  с  воли,  со  звоном в ушах, за которым упускали понять
толком сказанное и  рвались  поживей  отхлебать  и  отжеваться,
чтобы,  с  дерущим  шумом сдвинув стулья, бежать снова назад, в
этот навылет, за ужин ломящийся день,  где  просыхающее  дерево
издавало свой короткий стук, где пронзительно щебетала синева и
жирно,  как  топленая,  блестела  земля.  Граница между домом и
двором  стиралась.  Тряпка  не   домывала   наслеженого.   Полы
поволакивались сухой и светлой мазней и похрустывали.
   Отец навез сластей и чудес. В доме стало чудно хорошо. Камни
с влажным   шелестом   предупреждали   о   своем  появлении  из
папиросной,   постепенно   окрашивавшейся    бумаги,    которая
становилась все более и более прозрачной по мере того, как слой
за  слоем  разворачивались  эти белые, мягкие, как газ, пакеты.
Одни походили на капли миндального молока, другие -- на  брызги
голубой  акварели,  третьи  --  на затверделую сырную слезу. Те
были слепы, сонны и мечтательны, эти -- с  резвою  искрой,  как
смерзшийся  сок  корольков.  Их  не  хотелось трогать. Они были
хороши на пенившейся бумаге,  выделявшей  их,  как  слива  свою
тусклую глень.
   Отец  был необычайно ласков с детьми и часто провожал мать в
город. Они возвращались вместе, и казались радостны. А главное,
оба были спокойны, духом  ровны  и  приветливы,  и  когда  мать
урывками,   с   шутливой  укоризной  взглядывала  на  отца,  то
казалось, она черпает  этот  мир  в  его  глазах,  некрупных  и
некрасивых,  и  изливает его потом своими, крупными и красивыми
на детей и окружающих.
   Раз родители поднялись очень  поздно.  Потом,  неизвестно  с
чего,   решили   поехать  завтракать  на  пароход,  стоявший  у
пристани, и взяли с собой детей. Сереже дали отведать холодного
пива. Все это так понравилось им,  что  завтракать  на  пароход
ездили  еще  как-то.  Дети  не  узнавали  родителей. Что с ними
сталось? Девочка недоуменно блаженствовала и ей  казалось,  что
так  будет теперь всегда. Они не опечалились, когда узнали, что
на дачу их в это лето не повезут.  Скоро  отец  уехал.  В  доме
появилось  три  дорожных  сундука, огромных, желтых, с прочными
накладными ободьями.


III.



   Поезд отходил поздно ночью. Люверс переехал месяцем раньше и
писал,  что  квартира  готова.  Несколько  извозчиков   трусцой
спускались к вокзалу. Его близость сказалась по цвету мостовой.
Она  стала  черна, и уличные фонари ударили по бурому чугуну. В
это время с виадука открылся вид на Каму, и под них  грохнулась
и  выбежала  черная,  как сажа, яма, вся в тяжестях и тревогах.
Она стрелой побежала прочь и там, далеко-далеко, в  том  конце,
пугаясь,    раскатилась   и   затряслась   мигающими   бусинами
сигнализационных далей.
   Было ветрено. С домков и заборов слетали их  очертанья,  как
обечайки с решет, и зыбились и трепались в рытом воздухе. Пахло
картошкой.   Их  извозчик  выбрался  из  череды  подскакивавших
спереди корзин и задков и стал обгонять их. Они  издали  узнали
полок  со  своим  багажом;  поровнялись;  Ульяша  что-то громко
кричала барыне с возу,  но  гогот  колес  ее  покрывал,  и  она
тряслась и подскакивала, и подскакивал ее голос.
   Девочка  не  замечала  печали  за  новизной всех этих ночных
шумов и чернот  и  свежести.  Далеко-далеко,  что-то  загадочно
чернелось.  За  пристанскими  бараками болтались огоньки, город
полоскал их в воде, с бережка и с лодок. Потом их стало много и
они густо и жирно зароились, слепые, как черви. На  Любимовской
пристани   трезво  голубели  трубы,  крыши  пакгаузов,  палубы.
Лежали, глядя на звезды  --  баржи.  "Здесь  --  крысятник"  --
подумала  Женя.  Их  окружили белые артельщики. Сережа соскочил
первый. Он оглянулся и очень удивился, увидав, что ломовик с их
поклажей тоже тут уже, -- лошадь задрала  морду,  хомут  вырос,
встал  торчмя, петухом, она уперлась в задок и стала осаживать.
А его занимало всю дорогу, насколько те от них отстанут.
   Мальчик  стоял,  упиваясь  близостью  поездки,  в  беленькой
гимназической  рубашке. Путешествие было обоим в новинку, но он
знал  и  любил  уже  слова:  депо,  паровозы,  запасные   пути,
беспересадочный,  и  звукосочетание:  класс  -- казалось ему на
вкус кислосладким. Всем этим увлекалась и сестра, но по-своему,
без мальчишеской систематичности,  которая  отличала  увлечения
брата.
   Внезапно   рядом,  как  из-под  земли,  выросла  мать.  Было
приказано повести детей в буфет. Оттуда, пробираясь павой через
толпу, пошла она прямо к тому, что было названо в первый раз на
воле  громко  и  угрожающе  "начальником   станции"   и   часто
упоминалось  затем  в  различных  местах,  с  варияциями, среди
разнообразия давки.
   Их одолевала зевота. Они сидели у одного  из  окон,  которые
были  так  пыльны,  так  чопорны  и  так  огромны, что казались
какими-то  учреждениями  из  бутылочного  стекла,  где   нельзя
оставаться  в  шапке. Девочка видела: за окном не улица, а тоже
комната, только серьезнее и угрюмее, чем эта -- в графине; и  в
ту комнату медленно въезжают паровозы и останавливаются, наведя
мраку;  а  когда они уезжают и очищают комнату, то оказывается,
что это не комната, потому что там есть небо, за столбиками,  и
на  той  стороне  --  горка,  и  деревянные  дома, и туда идут,
удаляясь, люди; там, может быть, поют петухи сейчас  и  недавно
был и наслякотил водовоз...
   Это  был  вокзал  провинциальный,  без  столичной сутолоки и
зарев,  с  заблаговременно  стягивавшимися  из  ночного  города
уезжающими,  с  долгим  ожиданием;  с  тишиной и переселенцами,
спавшими на полу среди охотничьих собак,  сундуков,  зашитых  в
рогожу машин и незашитых велосипедов.
   Дети  улеглись  на  верхних  местах.  Мальчик тотчас заснул.
Поезд стоял еще. Светало, и постепенно девочке  уяснялось,  что
вагон  синий, чистый и прохладный. И постепенно уяснялось ей --
но спала уже и она.

* * *

   Это был очень полный человек. Он читал газету  и  колыхался.
При  взгляде  на  него становилось явным то колыханье, которым,
как и солнцем,  было  пропитано  и  залито  все  в  купэ.  Женя
разглядывала  его  сверху  с той ленивой аккуратностью, с какой
думает  о  чем-нибудь,  или  на  что-нибудь   смотрит,   вполне
проспавшийся,  свежий  человек, оставаясь лежать только оттого,
что ждет, чтобы  решение  встать  пришло  само-собой,  без  его
помощи,  ясное  и  непринужденное, как остальные его мысли. Она
разглядывала его и думала, откуда он взялся к  ним  в  купэ,  и
когда  это  успел он одеться и умыться? Она понятия не имела об
истинном часе дня.  Она  только  проснулась,  следовательно  --
утро.  Она  его разглядывала, а он не мог видеть ее; полати шли
наклоном вглубь к стене. Он  не  видел  ее,  потому  что  и  он
поглядывал  изредка  из-за  ведомостей вверх, вкось, вбок, -- и
когда он подымал глаза на ее койку, их взгляды не  встречались,
он  либо  видел один матрац, либо же.., но она быстро подобрала
их под себя и натянула ослабнувшие  чулочки.  Мама  --  в  этом
углу.  Она убралась уже и читает книжку, отраженно решила Женя,
изучая взгляды толстяка. А Сережи нет и внизу. Так, где же  он?
И она сладко зевнула и потянулась. Страшно жарко, -- поняла она
только  теперь  и с голов заглянула за полуспущенное окошко. "А
где же земля?" ахнуло у ней в душе.
   То, что она увидала, не поддается описанию. Шумный  орешник,
в  который  вливался,  змеясь, их поезд, стал морем, миром, чем
угодно, всем. Он  сбегал,  яркий  и  ропщущий  вниз,  широко  и
отлого,  и, измельчав, сгустившись и замглясь, круто обрывался,
совсем уже черный. А то, что высилось там, по ту сторону срыва,
походило на громадную какую-то, всю  в  кудрях  и  в  колечках,
зелено-палевую  грозовую  тучу,  задумавшуюся  и остолбеневшую.
Женя  затаила  дыханье  и  сразу  же  ощутила  быстроту   этого
безбрежного,  забывшегося  воздуха,  и  сразу же поняла, что та
грозовая туча -- какой-то край, какая-то местность, что  у  ней
есть  громкое,  горное имя, раскатившееся кругом, с камнями и с
песком сброшенное вниз в долину; что орешник  только  и  знает,
что шепчет и шепчет его; тут и там и та-аам вон; только его.
   "Это -- Урал?" -- спросила она у всего купэ, перевесясь.

* * *

   Весь  остаток  пути она, не отрываясь, провела у коридорного
окна.  Она  приросла  к  нему  и  поминутно  высовывалась.  Она
жадничала. Она открыла, что назад глядеть приятней, чем вперед.
Величественные   знакомцы  туманятся  и  отходят  вдаль.  После
краткой разлуки с ними, в течение которой с отвесным  грохотом,
на  гремящих  цепях, обдавая затылок холодом подают перед самым
носом  новое  диво,  опять  их  разыскиваешь.  Горная  панорама
раздалась,  и  все  растет  и ширится. Одни стали черны, другие
освежены,  те  помрачены,  эти  помрачают.   Они   сходятся   и
расходятся,   спускаются   и  совершают  восхожденья.  Все  это
производится по какому-то  медлительному  кругу,  как  вращенье
звезд,   с  бережной  сдержанностью  гигантов,  на  волосок  от
катастрофы,  с  заботою  о  целости   земли.   Этими   сложными
передвижениями  заправляет  ровный,  великий  гул,  недоступный
человеческому уху и всевидящий. Он окидывает их  орлиным  оком,
немой  и  темный,  он делает им смотр. Так строится, строится и
перестраивается Урал.
   Она зашла на мгновенье в  купэ,  сощурив  глаза  от  резкого
света.  Мама  беседовала  с  незнакомым  господином и смеялась.
Сережа ерзал по пунцовому плюшу, держась за  какой-то  ременной
настенный  рубнзок. Мама сплюнула в кулачок последнюю косточку,
сбила оброненные с платья и, гибко  и  стремительно  наклонясь,
зашвырнула весь сор под лавку. У толстяка, против ожиданий, был
сиплый  надтреснутый голосок. Он, видимо, страдал одышкой. Мать
представила ему Женю, и протянула ей мандаринку. Он был смешной
и, вероятно, добрый и, разговаривая, поминутно подносил  пухлую
руку  ко  рту.  Его  речь  пучилась  и,  вдруг спираемая, часто
прерывалась. Оказалось, он сам из Екатеринбурга, изъездил  Урал
вкривь  и  вкось и прекрасно знает, а когда, вынув золотые часы
из жилетного кармана, он поднес их к самому носу и стал  совать
обратно,  Женя  заметила,  какие у него добродушные пальцы. Как
это в натуре полных, он брал движением дающего, и рука  у  него
все  время  вздыхала,  словно  поданная  для целования, и мягко
прыгала, будто била мячом об пол. "Теперь скоро",  кося  глаза,
криво  протянул  он  в бок от мальчика, хотя обращался именно к
нему, и вытянул губы.
   -- Знаешь, столб, вот они говорят, на границе Азии и Европы,
-- и написано: "Азия" -- выпалил Сережа,  съезжая  с  дивана  и
побежал в коридор.
   Женя ничего не поняла, а когда толстяк растолковал ей, в чем
дело, она тоже побежала на тот бок ждать столба, боясь, что его
уже пропустила. В очарованной ее голове "граница Азии" встала в
виде  фантасмагорического  какого-то рубежа, вроде тех, что ли,
железных брусьев, которые полагают между публикой и  клеткой  с
пумами  полосу  грозной, черной, как ночь, и вонючей опасности.
Она ждала этого столба, как поднятия занавеса над первым  актом
географической   трагедии,  о  которой  наслышалась  сказок  от
видевших, торжественно волнуясь тем, что и она  попала,  и  вот
скоро увидит сама.
   А  меж тем то, что раньше понудило ее уйти в купэ к старшим,
однообразно продолжалось:  серому  ольшанику,  которым  полчаса
назад пошла дорога, не предвиделось скончанья и природа к тому,
что  ее  в  скорости ожидало, не готовилась. Женя досадовала на
скучную, пыльную Европу, мешкотно отдалявшую наступление  чуда.
Как  же  опешила  она, когда, словно на Сережин неистовый крик,
мимо окна мелькнуло и стало боком к ним и побежало прочь что-то
вроде могильного памятника, унося на себе в ольху от  гнавшейся
за  ним  ольхи долгожданное сказочное название! В это мгновение
множество голов, как по уговору, сунулось из окон всех  классов
и  тучей пыли несшийся под уклон поезд оживился. За Азией давно
уже числился не один десяток  прогонов,  а  все  еще  трепетали
платки  на  летевших  головах,  и  переглядывались люди, и были
гладкие  и  обросшие  бородой,  и   летели   все,   в   облаках
крутившегося  песку,  летели  и летели мимо все той же пыльной,
еще недавно европейской, уже давно азиатской ольхи.


IV.


   Жизнь пошла по-новому. Молоко не  доставлялось  на  дом,  на
кухню,  разносчицей;  его  приносила  по утрам Ульяша парами, и
особенные, другие,  не  пермские  булки.  Тротуары  здесь  были
какие-то не то мраморные, не то алебастровые, с волнистым белым
глянцем.  Плиты  и  в  тени  слепили, как ледяные солнца, жадно
поглощая тени нарядных деревьев, которые  растекались,  на  них
растопясь  и  разжидившись. Здесь совсем по-иному выходилось на
улицу, которая была широка и  светла,  с  насаждениями,  как  в
Париже, -- повторяла Женя вслед за отцом.
   Он  сказал  это  в  первый же день их приезда. Было хорошо и
просторно. Отец закусил перед выездом на вокзал и  не  принимал
участия  в  обеде.  Его  прибор  остался  чистый и светлый, как
Екатеринбург, и он только разложил салфетку  и  сидел  боком  и
что-то   рассказывал.   Он  расстегнул  жилет,  и  его  манишка
выгнулась  свежо  и  мощно.  Он  говорил,  что  это  прекрасный
европейский город и звонил, когда надо было убрать и подать еще
что-то,  и  звонил и рассказывал. И по неизвестным ходам из еще
неизвестных  комнат  входила  бесшумная  белая  горничная,  вся
крахмально-сборчатая и черненькая, ей говорилось "вы" и, новая,
-- она, как знакомым, улыбалась барыне и детям. И ей отдавались
какие-то  приказания  насчет  Ульяши, которая находилась там, в
неизвестной  и,  вероятно,  очень-очень  темной   кухне,   где,
наверное,  есть  окно,  из  которого  видно  что-нибудь  новое:
колокольню какую-нибудь или улицу, или птиц. И  Ульяша,  верно,
расспрашивает сейчас там эту барышню, надевая что похуже, чтобы
потом  заняться  раскладкой  вещей;  спрашивает и осваивается и
смотрит, в каком углу печь, в том ли, как в Перми или еще где.
   Мальчик узнал от отца, что в гимназию  ходить  недалеко,  --
совсем  поблизости  --  и  они должны были ее видеть, проезжая;
отец выпил нарзану и, глотнув, продолжал: "Неужели не  показал?
но отсюда ее не видать, вот из кухни, может быть (он прикинул в
уме),  и  то  разве  крышу  одну"  --  он  выпил  еще нарзану и
позвонил.
   Кухня оказалась свежая, светлая, точь-в-точь такая,  --  уже
через  минуту казалось девочке, -- какую она наперед загадала в
столовой  и  представила,  --   плита,   изразцовая,   отливала
белоголубым,  окном  было  два, в том порядке, в каком она того
ждала,  Ульяша  накинула  что-то   на   голые   руки,   комната
наполнилась  детскими голосами, по крыше гимназии ходили люди и
торчали верхушки лесов. "Да, она ремонтируется",  сказал  отец,
когда  они  прошли все чередом, шумя и толкаясь, в столовую, по
уже известному, но еще неизведанному коридору, в  который  надо
будет  еще  наведаться  завтра,  когда  она  разложит тетрадки,
повесит за ушко свою умывальную перчатку и, словом, покончит  с
этой тысячей дел.
   "Изумительное  масло",  сказала мать, садясь, а они прошли в
классную, которую ходили смотреть еще в шапках, только приехав.
"Чем же это -- Азия?" подумала она вслух. Но  Сережа  отчего-то
не  понял  того,  что наверняка бы понял в другое время: до сих
пор они жили парой. Он раскатился к  висевшей  карте  и  сверху
вниз  провел рукой вдоль по Уральскому хребту, взглянув на нее,
сраженную, как ему казалось, этим доводом. "Условились провести
естественную  границу,  вот  и  все".  Она   же   вспомнила   о
сегодняшнем  полдне,  уже таком далеком. Не верилось, что день,
вместивший  все  это  --  вот  этот  самый,  который  сейчас  в
Екатеринбурге, и тут еще, не весь, не кончился еще. При мысли о
том,  что  все  это  отошло  назад,  сохраня  свой  бездыханный
порядок,  в  положенную  ему   даль,   она   испытала   чувство
удивительной душевной усталости, как чувствует ее к вечеру тело
после  трудового  дня. Будто и она участвовала в оттискивании и
перемещении тех тяжелых  красот,  и  надорвалась.  И  почему-то
уверенная  в  том,  что  он,  ее  Урал,  там, она повернулась и
побежала в кухню через столовую, где посуды  стало  меньше,  но
еще  оставалось  изумительное масло со льдом на потных кленовых
листьях и сердитая минеральная вода.
   Гимназия ремонтировалась, и воздух, как  швеи  мадеполам  на
зубах,  пороли  резкие стрижи, и внизу, она высунулась, блистал
экипаж у раскрытого сарая и сыпались искры с точильного круга и
пахло всем съеденным, лучше  и  занимательней,  чем  когда  это
подавалось,  пахло грустно и надолго, как в книжке. Она забыла,
зачем вбежала, и не заметила, что ее Урала в Екатеринбурге нет,
но заметила, как постепенно, подворно темнеет в Екатеринбурге и
как поют внизу, под ними, за легкой,  верно,  работой:  вымыли,
верно,  пол  и стелют рогожи жаркими руками, и как выплескивают
воду из судомойной лохани  и  хотя  это  выплеснули  внизу,  но
кругом  так  тихо!  И  как  там  клокочет  кран,  как: "Ну вот,
барышня", но она еще чуждалась новенькой и  не  желала  слушать
ее,  --  как додумывала она свою мысль, внизу под ними знают и,
верно, говорят: "вот, во второй номер господа нынче  приехали".
В кухню вошла Ульяша.
   Дети спали крепко в эту первую ночь, и проснулись: Сережа --
в Екатеринбурге,  Женя  --  в  Азии, как опять широко и странно
подумалось ей. На потолках свежо играл слоистый алебастр.

* * *

   Это началось еще летом. Ей  объявили,  что  она  поступит  в
гимназию.  Это  было только приятно. Но это объявили ей. Она не
звала репетитора в классную, где солнечные  колера  так  плотно
прилипали  к  выкрашенным  клеевою  краской  стенам, что вечеру
только с кровью удавалось отодрать пристававший  день.  Она  не
позвала  его,  когда,  в  сопровождении  мамы,  он  зашел  сюда
знакомиться "со своей будущей ученицей". Она не  назначала  ему
нелепой  фамилии  Диких.  И  разве  это  она того хотела, чтобы
отныне всегда солдаты учились  в  полдень,  крутые,  сопатые  и
потные,  как  красная  судорога  крана при порче водопровода, и
чтобы сапоги им отдавливала лиловая грозовая туча, знавшая толк
в пушках и колесах, куда больше их белых рубах, белых палаток и
белейших офицеров? Просила ли она о том,  чтобы  теперь  всегда
две  вещи:  тазик  и  салфетка,  входя  в сочетание, как угли в
дуговой лампе, вызывали моментально испарявшуюся  третью  вещь:
идею  смерти,  как та вывеска у цырюльника, где это случилось с
ней  впервые?  И  с  ее  ли  согласия   красные,   "запрещавшие
останавливаться"  рогатки,  стали  местом  каких-то  городских,
запретно останавливавшихся тайн,  а  китайцы  --  чем-то  лично
страшным,   чем-то  Жениным  и  ужасным?  Не  все,  разумеется,
ложилось на душу так тяжело. Многое, как ее близкое поступление
в гимназию, бывало приятно. Но, как и оно, все это  объявлялось
ей. Перестав быть поэтическим пустячком, жизнь забродила крутой
черной сказкой постольку, поскольку стала прозой и превратилась
в  факт.  Тупо,  ломотно  и  тускло, как бы в состоянии вечного
протрезвления, попадали  элементы  будничного  существования  в
завязывавшуюся  душу.  Они  опускались  на  ее  дно,  реальные,
затверделые и холодные, как сонные  оловянные  ложки.  Там,  на
дне,   это  олово  начинало  плыть,  сливаясь  в  комки,  капая
навязчивыми идеями.

V.

   У  них  часто  стали  бывать  за  чаем  бельгийцы.  Так  они
назывались.   Так   называл  их  отец,  говоря:  сегодня  будут
бельгийцы.  Их  было  четверо.  Безусый  бывал  редко   и   был
неразговорчив.  Иногда  он  приходил  один, ненароком, в будни,
выбрав какое-нибудь нехорошее,  дождливое  время.  Прочие  трое
были  неразлучны.  Лица  их  были похожи на куски свежего мыла,
непочатого, из обертки, душистые  и  холодные.  У  одного  была
борода,  густая  и  пушистая  и пушистые каштановые волосы. Они
всегда являлись в обществе отца, с каких-то заседаний.  В  доме
все  их любили. Они говорили, будто проливали воду на скатерть:
шумно, свежо и сразу, куда-то вбок, куда никто не ждал, с долго
досыхавшими следами от своих шуток и анекдотов, всегда понятных
детям, всегда утолявших жажду и чистых.
   Вокруг  возникал   шум,   блистала   сахарница,   никкелевый
кофейник,  чистые  крепкие  зубы,  плотное белье. Они любезно и
учтиво шутили с матерью. Сослуживцы отца,  они  обладали  очень
тонким  умением  во  время  сдержать  его,  когда в ответ на их
быстрые намеки и упоминания о делах и людях, известных за  этим
столом только им, профессионалам, отец начинал тяжело, на очень
нечистом  французском языке, пространно, с заминками говорить о
контрагентурах, о references approuvees, и о  ferocites,  т.-е.
bestialites,   ce  que  veut  dire  en  russe  --  хищениях  на
Благодати.
   Безусый,  ударившийся  с  некоторого  времени   в   изучение
русского  языка,  часто пробовал себя на этом новом поприще, но
оно не держало его еще. Было неловко смеяться над  французскими
периодами  отца,  и всех его ferocites не на шутку тяготили; но
казалось само положение освящало тот хохот, которым покрывались
Негаратовы попытки.
   Звали его Негарат. Он  был  валлонец  из  фламандской  части
Бельгии.   Ему   рекомендовали  Диких.  Он  записал  его  адрес
по-русски, смешно выводя сложные буквы, как ю, я, "ять". Они  у
него  выходили  двойные  какие-то, разные и растопыренные. Дети
позволили себе встать на коленки на кожаные  подушки  кресел  и
положить   локти   на  стол,  --  все  стало  дозволенным,  все
смешалось, ю было не ю, а какой-то десяткой,  вокруг  ревели  и
заливались,  Эванс  бил  кулаком  по столу и утирал слезы, отец
трясся и, красный, похаживая по комнате, твердил: нет, не могу,
и комкал носовой платок. "Faites  de  nouveau",  поддавал  жару
Эванс.  "Commencez",  --  и  Негарат приоткрывал рот, медля как
заика и обдумывая, как разродиться ему этим  неисследимым,  как
колонии в Конго, русским "еры".
   -- Dites: "увы, невыгодно", -- спав с голоса, влажно и сипло
предлагал отец.
   -- Ouvoui, nievoui.
   --  Entends tu? -- ouvoui nievoui -- ouvoui, nievoui -- oui,
oui, -- chose inouie, charmant, закатывались бельгийцы.

* * *

   Лето  прошло.  Экзамены  сданы  были  успешно,  а   иные   и
превосходно.  Лился,  как  из  ключей, холодный, прозрачный шум
коридоров. Тут все знали друг друга. Желтел и золотился лист  в
саду.  В его светлом пляшущем отблеске маялись классные стекла.
Матовые вполовину, они туманились и волновались низами.  Фортки
сводило   синей   судорогой.   Их  студеную  ясность  бороздили
бронзовые ветки кленов.
   Она не знала, что все ее волненья будут превращены  в  такую
веселую  шутку.  Разделить  это  число аршин и вершков на семь!
Стоило ли проходить доли, золотники, лоты, фунты и пуды? Граны,
драхмы,  скрупулы  и  унции,  казавшиеся  ей  всегда   четырьмя
возрастами скорпиона? Отчего в слове полезный пишется "е", а не
"ять"!  Она затруднилась ответом только потому, что все ее силы
соображения   сошлись   в   усилии    представить    себе    те
неблагополучные  основания,  по  каким  когда-либо в мире могло
возникнуть слово  "пол[ять]зный",  дикое  и  косматое  в  таком
начертаньи. Ей осталось неизвестно, почему ее так и не отдали в
гимназию  тогда,  хотя  она  была  принята  и  зачислена, и уже
кроилась кофейного цвета форма и примерялась потом на булавках,
скупо и докучно, часами; а  в  комнате  у  ней  завелись  такие
горизонты,   как  сумка,  пенал,  корзиночка  для  завтраков  и
замечательно омерзительная снимка.
1 | 2
Главная страница


Нет комментариев.





Оставить комментарий:
Ваше Имя:
Email:
Антибот:  
Ваш комментарий: