К.Н.Батюшков
Странствователь и домосед

     Объехав свет кругом,
Спокойный домосед, перед моим камином
     Сижу и думаю о том,
Как трудно быть своих привычек властелином;
Как трудно век дожить на родине своей
Тому, кто в юности из края в край носился,
Все видел, все узнал - и что ж? из-за морей
     Ни лучше, ни умней
     Под кров домашний воротился:
     Поклонник суетным мечтам,
Он осужден искать... чего - не знает сам!
О страннике таком скажу я повесть вам.

Два брата, Филалет и Клит, смиренно жили
В предместии Афин, под кровлею одной;
В довольстве? Не скажу, но с бодрою душой
Встречали день, и ночь спокойно проводили,
Затем что по трудах всегда приятен сон.
Вдруг умер дядя их, афинский Гарпагон,
И братья-бедняки, о радость! получили
Не помню, сколько мин монеты золотой
Да кучу серебра: сосуды и амфоры
     Отделки мастерской.
Наследственным добром свои насытя взоры,
Такие завели друг с другом разговоры:
- "Как думаешь своей казной расположить? -
     Клит спрашивал у брата; - 
     А я так дом хочу купить
И в нем тихохонько с женою век прожить
     Под сенью отчего Пената.
Землицы уголок не будет лишний нам:
От детства я любил ходить за виноградом, 
     Водиться знаю с стадом, 
И детям я мой плуг в наследство передам;
А ты как думаешь?" - "О! я с тобой несходен;
     Я пресмыкаться не способен
     В толпе гражд/'aн простых,
     И с помощью наследства
     Для дальних замыслов моих,
Благодаря богам, теперь имею средства!" -
"-Чего же хочешь ты?" - "Я?.. славен быть хочу".
     - "Но чем?" - "Как чем?  умом, делами,
     И красноречьем, и стихами,
И мало ль чем еще? Я в Мемфис полечу 
     Делиться мудростью с жрецами:
Зачем сей создан мир? кто правит им и как?
Где кончится земля? где гордый Нил родится?
Зачем под пеленой сокрыт Изиды зрак,
Зачем горящий Феб все к западу стремится? 
     Какое счастье, милый брат!
Я буду в мудрости соперник Пифагора! -
В Афинах обо мне тогда заговорят,
В Афинах? - что сказал! - от Нила до Босфора
Прославится твой брат, твой верный Филалет! 
     Какое счастье! десять лет
Я стану есть траву и нем как рыба буду;
Но красноречья дар, конечно, не забуду.
Ты знаешь, я всегда красноречив бывал
     И площадь нашу посещал
           Не даром. 
Не стану я моим превозноситься даром,
Как наш Алкивиад, оратор слабых жен, 
     Или надутый Демосфен,
Кичася в пурпуре пред царскими послами:
Нет! нет! я каждого полезными речами
На площади градской намерен просвещать.
Ты сам, оставя плуг, придешь меня внимать,
С народом шумные восторги разделяя,
И, слезы радости под мантией скрывая,
Красноречивейшим из греков называть,
Ты обоймешь меня дрожащею рукою,
Когда... поверишь ли? Гликерия сама 
     На площади, с толпою,
Меня провозгласит оракулом ума,
Ума и, может быть, любезности... Конечно, 
     Любезностью сердечной
Я буду нравиться и в сорок лет еще.
Тогда афиняне забудут Демосфена
     И Кратеса в плаще
     И бочку шута Диогена, 
Которую, смотри… он катит мимо нас!" -
- "Прощай же, братец! - В добрый час!
Счастливого пути к премудрости желаю, - 
     Клит молвил краснобаю; - 
Я вижу, нам тебя ничем не удержать!" -
Вздохнул, пожал плечьми и к городу опять
Пошел - домашний быт и домик снаряжать.  
     А Филалет? К Пирею,
     Чтоб судно тирское застать
И в Мемфис полететь с румяною зарею.
Признаться, он вздохнул, начавши одиссею...
Но кто не пожалел об отческой земле,
     Надолго расставаясь с нею?
     Семь дней на корабле, 
            Зевая,
     Проказник наш сидел
     И на море глядел, 
От скуки сам с собой вполголос рассуждая.
- "Да где ж тритоны все? где стаи нереид?
Где скрылися они с толпой океанид? 
     Я ни одной не вижу в море!"
И не увидел их. Но ветер свежий вскоре 
     В Египет странника принес;
Уже он в Мемфисе, в обители чудес;
Уже в святилище премудрости вступает,
Как мумия сидит среди бород седых
     И десять дней зевает
     За поученьем их
     О жертвах каменной Изиде,
Об Аписе-быке иль грозном Озириде,
О псах Анубиса, о чесноке святом,
     Усердно славимом на Ниле,
     О кровожадном крокодиле
        И... о коте большом!.. 
- "Какие глупости! какое заблужденье!
Клянуся Пoллуксом! нет слушать боле сил!" -
Грек молвил, потеряв и важность и терпенье, 
     С скамьи как бешеный вскочил
И псу священному, о, ужас! наступил 
       На божескую лапу... 
     Скорее в руки посох, шляпу,
     Скорей из Мемфиса бежать
     От гнева старцев разъяренных,
От крокодилов, псов и луковиц священных,
     И между греков просвещенных
     Любезной мудрости искать.
На первом корабле он полетел в Кротону.
В Кротоне бьет челом смиренно Агатону,
     Мудрейшему из мудрецов,
Жестокому врагу и мяса и бобов
(Их в гневе Пифагор, его учитель славный, 
     Проклятьем страшным поразил,
Затем что у него желудок неисправный
     Бобов и мяса не варил).
- "Ты мудрости ко мне, мой сын, пришел учиться? -
     У грека старец вопросил
С усмешкой хитрою, - итак, прошу садиться
И слушать пенье сфер: ты слышишь?" - "Ничего!" -
     - "А видишь ли в девятом мире
     Духов, летающих в эфире?" - 
     - "И менее того!" -
- "Увидишь, попостись ты года три, четыре,
     Да лет с десяток помолчи;
Тогда, мой сын, тогда обнимешь бренным взором 
     Все тайной мудрости лучи;
Обнимешь, я тебе клянуся Пифагором..." -
     - "Согласен, так и быть!" -
Но греку шутка ли и день не говорить?
А десять лет молчать, молчать да все поститься, 
     Зачем? чтоб мудрецом, 
С морщинным от поста и мудрости челом, 
     В Афины возвратиться? 
             "О нет!" 
Чрез сутки возопил голодный Филалет:
- "Юпитер дал мне ум с рассудком 
Не для того, чтоб я ходил с пустым желудком;
Я мудрости такой покорнейший слуга;
Прощайте ж навсегда Кротонски берега!" 
     Сказал и к Этне путь направил;
За делом! чтоб на ней узнать, зачем и как
     Изношенный башмак 
Философ Эмпедокл пред смертью там оставил.
     Узнал - и с вестью сей
     Он в Грецию скорей 
С усталой от забот и праздности душою;
     Повсюду гость среди людей,
     Везде за трапезой чужою,
     Наш странник обходил
     Поля, селения и грады,
     Но счастия не находил 
     Под небом счастливым Эллады.
Спеша из края в край, он игры посещал,
     Забавы, зрелища, ристанья,
     И даже прорицанья
     Без веры вопрошал; 
Но хижину отцов нередко вспоминал,
В ненастье по лесам бродя с своей клюкою,
Как червем, тайною снедаемый тоскою. 
     Притом же кошелек
     У грека стал легок; 
А ночью, как он шел через Лаконски горы, 
     Отбили у него
     И остальное воры. 
Счастлив еще, что жизнь не отняли его!
"Но жизнь без денег - что? мучение нестерпимо!" - 
     Так думал Филалет, 
Тащась полунагой в степи необозримой. 
     Три раза солнца свет
     Сменялся мраком ночи,
     Но странника не зрели очи
Ни жила, ни стези: повсюду степь и степь 
     Да гор в дали туманна цепь
Илотов и воров ужасные жилища.
     Что делать в горе! что начать! 
     Придется умирать 
В пустыне одному, без помощи, без пищи. 
     - "Нет, боги, нет! - 
Терзая грудь, вопил несчастный Филалет: - 
     Я знаю, как покинуть свет!
     Не стану голодом томиться!" -
И меж кустов реку завидя вдалеке, 
     Он бросился к реке,
            Топиться! 
- "Что, что ты делаешь, слепец?" -
Несчастному вскричал скептический мудрец, 
     Памфил седобородый, 
Который над водой, любуяся природой,
     Один с клюкой тихонько брел,
     И, к счастью, странника нашел
     На крае гибельной напасти. -
- "Топиться хочешь ты? Согласен; но сперва
Поведай мне, твоя спокойна ль голова?
Рассудок ли тебя влечет в реку иль страсти?
Рассудок: но его что нам вещает глас?
     Что жизнь и смерть равны для нас.
     Равны - так незачем топиться.
Дай руку мне, мой сын, и не стыдись учиться
У старца, чей мудрец здесь может быть счастлив". -
Кто жить советует, всегда красноречив: 
     И наш герой остался жив.
В расселинах скалы, висящей над водою,
В тени приветливой смоковниц и олив
Построен был шалаш Памфиловой рукою, 
     Где старец десять лет
     Провел в молчании глубоком
И в вечность проницал своим орлиным оком, 
     Забыв людей и свет.
     Вот там-то ужин иль обед
     Простой, но очень здравый,
     Находит Филалет:
     Орехи, желуди и травы, 
Большой сосуд воды, и только. Боже мой!
Как сладостно искать для трапезы такой 
     В утехах мудрости приправы!
Итак, в том дива нет, что с путником Памфил
Об атараксии * тотчас заговорил.
- "Все призрак! - под конец хозяин заключил; -
     Богатство, честь и власти, 
Болезнь и нищета, несчастия и страсти,
     И я, и ты, и целый свет, 
     Все призрак!" - "Сновиденье!" -
Со вздохом повторял унылый Филалет; 
     Но, глядя на сухой обед,
Вскричал: - "Я голоден!" - "И это заблужденье,
Все грубых чувств обман; не сомневайся в том". -
Неделю попостясь с брадатым мудрецом,
Наш призрак-Филалет решился из пустыни 
     Отправиться в Афины. 
Пора, пора блеснуть на площади умом!
     Пора с философом расстаться,
     Который нас недаром научил,
     Как жить и в жизни сомневаться.
     Услужливый Памфил 
Монет с десяток сам бродяге предложил,
Котомкой с желудьми сушеными ссудил 
     И в час румяного рассвета
Сам вывел по тропам излучистым Тайгета 
     На путь афинский Филалета.
Вот странник наш идет и день и ночь один; 
     Проходит Арголиду,
     Коринф и Мегариду; 
Вот Аттика, и вот дым сладостный Афин,
Керамик с рощами... предместия начало...
Там... воды Иллиса!..В нем сердце задрожало:
Он грек, то мудрено ль, что родину любил,
Что землю цаловал с горячими слезами,
В восторге, вне себя, с деревьями, с домами 
             Заговорил!.. 
Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил, 
     Когда, волненьями судьбины
В отчизну брошенный из дальних стран чужбины,
Увидел наконец Адмиралтейский шпиц,
Фонтанку, этот дом... и столько милых лиц,
Для сердца моего единственных на свете!
Я сам... Но дело все теперь о Филалете,
Который, опершись на кафедру, стоит 
     И ждет опять денницы 
На милой площади аттической столицы. 
     Заметьте, милые друзья,
Что греки снаряжать тогда войну хотели, 
     С каким царем, не помню я,
Но знаю только то, что риторы гремели, 
     Предвестники народных бед.
Так речью их сразить желая, Филалет
Всех раньше на помост погибельный взмостился
     И вот блеснул Авроры свет,
     А с ним и шум дневной родился.
         Народ зашевелился. 
В Афинах, как везде, час утра - час сует,
На площадь побежал ремесленник, поэт,
Поденщик, говорун, с товарами купчина, 
     Софист, архонт и Фрина
     С толпой невольниц и сирен,
И бочку прикатил насмешник Диоген;
На площадь всяк идет для дела и без дела; 
     Нахлынули, вся площадь закипела.
Вы помните, бульвар кипел в Париже так
     Народа праздными толпами, 
Когда по нем летал с нагайкою козак
Иль северный Амур с колчаном и стрелами.
Так точно весь народ толпился и жужжал 
     Перед ораторским амвоном. 
Знак подан. Начинай! Рой шумный замолчал.
И ритор возвестил высокопарным тоном,
     Что Аттике война 
     Погибельна, вредна;
     Потом - велеречиво, ясно 
По пальцам доказал, что в мире быть... опасно.
- "Что ж делать?" - закричал с досадою народ. - 
     - "Что делать?.. - сомневаться.
Сомненье - мудрости есть самый зрелый плод.
Я вам советую, граждане, колебаться: 
     И не мириться, и не драться!.."
     Народ всегда нетерпелив.
Сперва наш краснобай услышал легкий ропот,
Шушуканье, а там поближе громкий хохот,
А там... Но он стоит уже ни мертв ни жив, 
     Разинув рот, потупив взгляды,
Мертвее во сто раз, чем мертвецы баллады. 
     Еще проходит миг - 
- "Ну что же? продолжай!" - оратор все ни слова: 
     От страха - где язык! 
Зато какой в толпе поднялся страшный крик! 
     Какая туча там готова! 
На кафедру летит град яблоков и фиг, 
     И камни уж свистят над жертвой...
И жалкий Филалет, избитый, полумертвой,
С ступени на ступень в отчаянье летит
И падает без чувств под верную защиту 
     В объятия отверсты... к Клиту!
И так тщеславного спасает бедный Клит, 
     Простяк, неграмотный, презренный,
В Афинах дни влачить без славы осужденный! 
     Он, он, прижав его к груди,
Нахальных крикунов толкает на пути, 
Одним грозит, у тех пощады просит,
И брата своего, как старика Эней,
     К порогу хижины своей
     На раменах доносит. 
Как брата в хижине лелеет добрый Клит!
Не сводит глаз с него, с ним сладко говорит
     С простым, но сильным чувством. 
Пред дружбой ничего и Гиппократ с искусством! 
В три дни страдалец наш оправился и встал
И брату кинулся на шею со слезами; 
     А брат гостей назвал 
И жертву воскурил пред отчими богами.
Весь домик в суетах! Жена и рой детей,
     Веселых, резвых и пригожих,
     Во всем на мать свою похожих,
На пиршество несут для радостных гостей,
Простой, но щедрый дар наследственных полей -
Румяное вино, янтарный мед Гимета, -
И чаша поднялась за здравье Филалета!
- "Пей, ешь и веселись, нежданный сердца гость!" -
Все гости заодно с хозяином вскричали;
И что же? Филалет, забыв народа злость, 
     Беды, проказы и печали,
За чашей круговой опять заговорил
В восторге, - о тебе, великолепный Нил! 
     А дней через пяток, не боле,
Наскуча видеть все одно и то же поле, 
Все те же лица всякий день,
Наш грек, поверите ль? как в клетке стосковался. 
Он начал по лесам прогуливать уж лень,
     На горы ближние взбираться,
     Бродить всю ночь, весь день шататься:
Потом Афины стал тихонько посещать. 
     На милой площади опять 
              Зевать, 
С софистами о том, об этом толковать;
Потом... проведав он от старых грамотеев, 
     Что в мире есть страна,
     Где вечно царствует весна,
За розами побрел - в снега гипербореев.
Напрасно Клит с женой ему кричали вслед 
     С домашнего порога: 
- "Брат, милый, воротись, мы просим, ради бога!
Чего тебе искать в чужбине? новых бед?
Откройся, что тебе в отечестве немило?
Иль дружество тебя, жестокий, огорчило?
Останься, милый брат! останься, Филалет!"

Напрасные слова: чудак не воротился - 
     Рукой махнул... и скрылся.


	Примечания

* Атараксия - душевное спокойствие (греч).
Текст цитируется  по изданию: Батюшков К.Н. Опыты в стихах и
прозе / Изд. подг. И.М.Семенко - М.: Наука, 1977 - С.308-319.
Сказка Батюшкова "Странствователь и домосед" впервые была на-
печатана в  "Амфион" - 1815 - № 6 - С.75-91. Текст ранней ре-
дакции отличается от текста, опубликованного в "Опытах…"

Главная страница


Нет комментариев.





Оставить комментарий:
Ваше Имя:
Email:
Антибот:  
Ваш комментарий: