Жорж Батай
Внутренний опыт (фрагмент из книги)
Перевод,  постскриптум, примечания С.Л.Фокина.

 
Постскриптум
Примечания
Гегель
Знать значит: привести к известному, схватить нечто неизвестное как тождественное чему-то известному. Что предполагает либо твердую почву, на которой все покоится (Декарт), либо кругообразность знания (Гегель). В первом случае, случись, если почва ускользнет из под ног...; во втором, даже уверившись в том, что круг крепко-накрепко замкнут, замечаешь недостаточный характер знания. Бесконечная цепь известного будет для познания лишь самозавершенностью. Удовлетворение достигается тем, что существовавший проект знания дошел до своих целей, исполнился, что нечего более открывать (по крайней мере, важного). Но эта кругообразная мысль диалектична. В ней заключено решающее противоречие (которое касается всего круга): абсолютное, кругообразное знание есть окончательное незнание. В самом деле, предположив, что я достиг его, я узнаю, что теперь не узнаю больше того, чем знаю.
Если я  сыграю  абсолютное знание, вот уже я сам себе Бог, по необходимости (в системе не может быть - даже в Боге - познания, идущего по ту сторону абсолютного знания). Мысль об этом самом себе - о самости - смогла обратить себя абсолютной лишь став всем.  Фено­менология духа  составляет два существенных движения, замыкающих круг: это постепенное завершение самосознания (человеческой самости) и становление этой самости всем (становление Богом), завершающее знание (и тем самым разрушающее особенное, частное в ней, стало быть завершающее самоотрицание, обращаясь абсолютным знанием. Но если, на этот манер - заражаясь и разыгрываясь - я совершаю в самом себе круговое движение Гегеля, по ту сторону достигнутых пределов я замечу уже не неизвестное, а незнаемое. Это будет незнаемым не из-за недостаточности разума, а в силу его природы (а для  Гегеля, забота об этом потустороннем возникает только из-за неимения абсолютного знания...) Посему предположив, что я Бог, что я в этом мире обладаю уверенностью Гегеля (упразднив мрак и сомнение), знаю все и даже почему завершенное познание требует, чтобы человек, эти несчетные частички всех  я  и история стали производить друг друга, - именно в этот момент возникает вопрос, который вводит с собой человеческое, божественное существование... в самую отдаленную даль безвозвратной темноты: почему надо, чтобы то, что я знаю? Почему эта необходимость? В этом вопросе скрывается - поначалу он даже не проглядывает - огромный разрыв, столь глубокий, что ответствует ему единственно безмолвие экстаза.
Вопрос этот отличен от вопроса Хайдеггера (почему вообще есть сущее, а не, наоборот, ничто?) в том, что ставится он лишь после всех мыслимых и немыслимых, ошибочных и безошибочных ответов на все последовательные вопросы, сформулированные рассудком: вот почему разит он знание в самое сердце.
Недостает гордости в этом упрямстве хотеть знать дискурсивно вплоть до самого конца. Все же, кажется, Гегелю недоставало гордости (он был закабален) лишь по видимости[*]. Несомненно, у него был тон раздражительного зазнайки, но на том портрете, где он изображен в старости, мне видится изнеможение, ужас быть в средоточии мира - ужас быть Богом.
* * *
Гегель, в ту пору, когда система замкнулась, думал целых два года, что сходит с ума: возможно ему стало страшно, что он принял зло - которое система оправдывает и делает необходимым; или, возможно, связав свою уверенность в том, что достиг абсолютного знания, с завершением истории - с переходом существования к состоянию пустой монотонности, он узрел в самом глубинном смысле, что становится мертвым; возможно даже, что эти разные печали сложились в нем в более сокровенный ужас быть Богом. И все же мне кажется, что Гегель, испытывая отвращение к экстатическому пути (к единственному прямому разрешению тоски),  д о л ж е н  был искать убежища в иногда эффективной (когда он писал или говорил), но в сущности своей тщетной попытке уравновешенности и согласия с существующим, активным, официальным миром.
Понятно, мое существование, как и всякое другое, идет от неизвестного к известному (приводит неизвестное к известному). Я не испытываю никаких затруднений; полагаю, что могу, как никто другой из тех, кого знаю, предаваться операциям познания. Мое существование складывается из начинаний и движений, направляемых познанием к надлежащим пунктам. Оно сидит во мне, познание, я слышу его в каждом утверждении этой книги, связанном с этими начинаниями и с этими движениями (а последние и сами связаны с моими страхами, желаниями и радостями). Познание ни в чем не отличается от меня: я это оно и я есть существование. Но это существование не сводится к познанию: подобное сведение потребовало бы того, чтобы известное стало целью существования, а не, наоборот, существование целью известного.
Есть в рассудке слепое пятно: которое напоминает о структуре глаза. Как в рассудке, так и в глазе различить его можно только с большим трудом. Однако если слепое пятно глаза не влияет на сам глаз, природа рассудка требует, чтобы слепое пятно в нем имело больший смысл, чем сам рассудок. Когда рассудок подчинен действию, слепое пятно влияет на него так же мало, как на глаз. Но когда мы видим в рассудке самого человека, то есть разведывания всех возможностей бытия, пятно поглощает наше внимание: уже не пятно теряется в познании, а познание теряется в нем. Таким образом существование замыкает круг, но оно не смогло бы сделать этого, не включив в него и ночь, из которого оно выступает лишь затем, чтобы вернуться в нее. Поскольку оно шло от неизвестного к известному, ему следует низвергнуться с вершины и вернуться к неизвестному.
Действие вводит известное (сделанное), затем рассудок, связанный с действием, приводит не сделанные, неизвестные элементы к известному. Но вожделение, поэзия, смех непрестанно подталкивают жизнь в противоположном направлении, ибо идут они от известного к неизвестному. Под конец существование обнаруживает слепое пятно в рассудке и полностью поглощается им. Иначе и не могло бы быть, если только не представится в каком-то пункте возможности покоя. Но ничего подобного: пребывает только круговое беспокойное движение - которое не исчерпывает себя в экстазе и возобновляется в нем.
Крайняя возможность. Возможность того, что незнание опять станет знанием. Я буду разведывать ночь! Да нет, это ночь исследует меня... Смерть умиротворяет жажду незнания. Но отсутствие это не покой. Отсутствие и смерть не находят во мне ответа и грубо поглощают меня, наверняка.
Даже внутри завершенного (безостановочного) круга незнание есть цель, а знание средство. Когда оно начинает считать себя целью, знание гибнет в слепом пятне. Поэзия, смех и экстаз не могут быть средством чего-то другого. В  системе  поэзия, смех, экстаз - это ничто, Гегель спешит избавиться от них: он не знает иной цели, кроме знания. Его непомерная усталость связана, на мой взгляд, с ужасом перед слепым пятном.
Завершение круга было для Гегеля завершением человека. И завершенный человек был для него обязательно  трудом : он мог им быть, поскольку он, Гегель, был  знанием. Ибо  знание   трудится, чего не случается ни с поэзией, ни со смехом, ни с экстазом. Но поэзия, смех, экстаз не входят в завершенного человека, не дают  удовлетворения. За отсутствием возможности умереть от них, их оставляют тайком, наподобие вора (или как покидают девку после ночи любви), в одурении отброшенном в отсутствие смерти: в ясное познание, деятельность, труд.
Сергей Фокин
Постскриптум:
Жорж Батай под маской Гегеля
 Да чтоб я хотел принизить позицию Гегеля? Как раз наоборот. Я хотел показать несравненную значимость его начинания. Но с этой целью я не обязан был прикрывать наислабейшую (и даже неизбежную) долю провала. По моему разумению, скорее уж исключительная уверенность этого начинания выступает из моих сличений с ним. И если оно потерпело провал, нельзя не сказать, что это было результатом одной только ошибки. Смысл самого провала отличается от того, что стало ее причиной: единственная и, возможно, случайная ошибка. И о  провале  Гегеля вообще следует говорить как о подлинном и полном смысла движении [1].
Батай исключительно всерьез принял истину Гегеля, она угнетала его, давила всей тяжестью своих абсолютов -  абсолютного знания  и абсолютного  конца истории  - но, возможно, неповторимая уникальность его отношения к Гегелю определялась именно тем, что он, даже не пытаясь сбросить с плеч своих тяжкое бремя гегелевских истин, стал жить с ним, стал жить им, стал переживать бремя Гегеля как свое собственное.
В одной из ранних своих статей  "От экономики ограниченной к экономике всеобщей:невоздержанное гегельянство"  Жак Деррида, предваряя свой структуралистски-деконструктивистский разбор соответствий афилософских положений и выпадов мысли Батая основным гегелевским концепциям, а через них - основополагающим концепциям всей западной метафизики, сделал обезоруживающее признание:  "Можно было бы также инсценировать, но мы не будем делать этого здесь, всю историю соответствий Батая различным фигурам Гегеля..." [2]. На самом деле, остроумный мыслительный ход Деррида вполне защищал его прочтение Батая от возможных возражений: Деррида не только акцентировал экзистенциально-драматичный характер отношения Батая к Гегелю, строго противоположный  текстуальному характеру  той драмы, которая разворачивалась в тексте  Невоз­держанное гегельянство, но и достаточно определенно намечал главных сценических персонажей, те пробы мысли Батая, пытавшегося вжиться в Гегеля,  сыграть  его, примерить облачения  сверхфилософа, надеть его маску: но лишь затем, чтобы  переиграть  его, преодолеть очарование могущества всеохватной системы, вырваться из того  непорочного  круга  абсолютного знания, в который тщился замкнуть себя (и человека) автор  Феноменологии духа, вырваться туда, где Разум не властвует более, где рыщет его опороченное Другое. Вот куда - ...в самую отдаленную даль безвозвратной темноты...  - отбрасывает вопрос Батая:  почему надо, чтобы было то, что я знаю?
Однако - вернемся к тексту Деррида, точнее, к тем его фрагментам - составленным из штрихов Батая к трагическому портрету Гегеля - которые либо предусмотрительно были выведены им в подстрочные примечания, в маргиналии, либо дезавуированы утверждением, что вся драма имеет прежде всего  текстуальный характер, так что деструктивистский разбор соответствий дискурса Батая дискурсу Гегеля мог свободно разворачиваться в разряженном пространстве структурного анализа, полностью очищенном от экзистенциально-трагического пафоса лицедейства Батая:  Можно было бы инсценировать также, но мы не будем делать этого здесь, всю историю соответствий Батая различным фигурам Гегеля: того Гегеля, что взял на себя  абсолютную разорванность  (Hegel, la mort et le sacrifice//Deucalion, 5), того, что подумал, что сходит с ума  ( De l existentialisme an primat de l economie //Critique. N 19. 1947).  Странно заметить сегодня то, чего не мог знать Кьеркегор: что Гегель до абсолютной идеи познал отказ от субъективности. В принципе, можно было бы вообразить, что в этом отказе подразумевалась концептуальная оппозиция; совсем наоборот. Но факт этот выведен не из философского текста, а из письма к другу, которому он признается, что в течение двух лет думал, что сходит с ума... В некотором смысле эта мимолетная фраза Гегеля обладает такой силой, какой нет во всем протяжном стоне Кьеркегора. Она отнюдь не в меньшей степени, чем этот протяжный стон, дана в существовании - которое трепещет в исступлении... ), того, что между Вольфом и Контом, между  тьмой профессоров  на этой  деревенской свадьбе, которой стала философия, не задается больше ни единым вопросом, тогда как Кьеркегор  в одиночку до болей в голове вопрошает  ( Le Petit ) того, что  к концу своей жизни   не ставил больше проблем,  твердил свои курсы и играл в карты ;  портрету старого Гегеля, перед которым  при чтении  Феноменологии духа   нельзя отделаться от впечатления леденящей завершенности  ( De L existencialisme... ). В конце-концов - фигуре Гегеля из  Краткого комического резюме
(Краткое комическое резюме. - Гегель, воображаю себе, коснулся предела. Он был еще молод и подумал, что сходит с ума. Воображаю себе даже, что он разрабатывал систему, чтобы увильнуть (несомненно, что и любое завоевание есть дело рук человека, бегущего угрозы). В конце-концов Гегель доходит до  удовлетворения, поворачивается спиной к пределу. В нем умирает терзанье. Если ищешь спасения, это еще ничего, но если продолжаешь жить, нельзя быть уверенным, надо продолжать терзаться. Гегель при жизни добился спасения, но убил терзанье, искалечил себя. От него осталось только топорище, современный человек. Но перед тем как искалечить себя он несомненно коснулся предела, познал терзанье: память возвращает его к замеченной бездне - с тем, чтобы уничтожить ее. Система и есть уничтожение // L experience interieure ). [3]
Легко проникнуться всей серьезностью отношения Батая к Гегелю: приведенные Деррида штрихи к портрету Гегеля. которые Батай набрасывал в самых разных своих работах, не могут не сложиться в завораживающую картину, с которой взирает на нас не то Гегель, не то Сверхчеловек, не то Бог, не то... сам Батай.  Представив себе необходимость не быть больше отдельным, частным бытием, индивидом, которым он был, но быть всеобщей Идеей - одним словом, представив себе необходимость стать Богом, он почувствовал, что сходит с ума. [4]
Последний ход мысли никак не может нас обмануть: настойчиво смещая экзистенциальный образ Гегеля к безумию, Батай ищет прямого отождествления с ним, именно безумие, бытие человека вне ума, вне разумности, вне разумного знания и соответственно вне знающего себя и познающего языка открывается взору после ошеломительного вопроса: ...почему надо, чтобы было то, что я знаю?  Именно над этой областью незнаемого, то есть той долей бытия, что упорствует в пребывании, когда из бытия устраняется  знание,  труд  вообще, ибо  знание   трудится  - именно над этой долей бытия -  проклятой  его долей - бессильно бьется мысль Батая. Мысль испытывает свое бессилие, свою немощь, немоготу, невозможность подобрать слова для называния этой зовущей ее (и человека) отдаленной дали пребывающего: ...то, чему я учу (если, правда...) это хмель, это не философия: я не философ, я святой, возможно, просто безумец [5]. Перед нами мелькает область незнаемого, область провала, который может быть патологическим - и который чаще всего объявлялся таковым - область срыва с лесов разумного, который чуть было не увлек Гегеля в бездну безумия и которого ему удалось избежать лишь в слепом [6] и неустанном созидании гигантского Собора своей системы, - то зияние бытия, куда пытается низвергнуть себя Батай, используя для этого сумасшедший маскарад.
Эта невозможная акробатика мысли (Философия, например, сводится для Батая к акробатике - в наихудшем смысле этого слова [7]) доставляет обыкновенно недостижимую возможность испытания, опыта мысли в модусе отсутствия; маска позволяет избавиться от самости, от личной манеры мысли:  Не будь Гегеля, я должен был бы быть сначала Гегелем; а мне не достает средств. Нет ничего более чуждого мне, чем личный модус мысли. Ненависть к индивидуальной мысли (мошка какая-то, а туда же - утверждает:  а я вот мыслю по-другому ) достигает во мне покоя и простоты; выдвигая какое-то слово, я играю мыслью других, ибо наудачу собирал я колоски человеческой субстанции вокруг себя[8]. Под маской Гегеля Батай доводит мысль до опыта вакации  я, до опыта сознания, не поддерживающегося более его обычными подпорками, до опыта исступления мысли из  я  - все выразительные трудности которого намечаются в одной из лучших работ.Клоссовски о Батае. Это мысль на пределе мыслимого, это именно опыт предела мысли и, стало быть, нарушения, преступания, попрания,  трансгрессии  этого предела:  Предел и трансгрессия обязаны друг другу плотностью своего бытия: не существует предела, который абсолютно не поддается преодолению; с другой стороны, тщетна всякая трансгрессия, которая обращается на иллюзорный или призрачный предел [9].
И это предельно  внутренний  опыт человека - того человека, во вне которого нет более божественного, который сам должен испытать свою божественную суверенность:  Смерть Бога, отняв у нашего существования предел Беспредельного, сводит его к такому опыту, в котором ничто уже не может возвещать об экстериорности бытия, а посему к опыту внутреннему и суверенному. Но такой опыт, в котором разражается смерть Бога, своей тайной и светом своим открывает собственную конечность, беспредельное владычество Предела, пустоту этого преодоления, в котором он изнемогает и изменяет себе. В этом смысле внутренний опыт есть целиком опыт невозможного (поскольку невозможное есть то, на что направлен опыт, и то, что конституирует его). Смерть Бога была не только  событием, вызвавшим известную нам форму современного опыта: смерть Бога смутно очерчивает его скелетообразную нервюру.[10]

Bataille G. L'Experience interieure.P.: Gallimard.1954.P.
Примечания
  [*]Никто кроме него не понял так глубоко возможности сознания (ни одна доктрина не может сравниться с гегелевской, это вершина позитивного сознания). Кьеркегор критиковал ее поверхностно ибо: первое - знал ее не в совершенстве, второе: он противопоставляет систему только миру позитивного откровения, но не миру незнания человека. Ницше не знал из Гегеля ничего кроме обыкновенного переложения. "Генеалогия морали" образует своеобычное свидетельство неведения, с которым относились и относятся к диалектике господина и раба, ясность которой просто разительна (это решающий момент в истории самосознания и, следует сказать, в той мере, в какой мы должны отличать одно от другого то, что касается нас - никто ничего не узнает  о  с е б е, если не схватил заранее этого движения, которое определяет и ограничивает последовательные возможности человека). Фрагмент о господине и рабе "Феноменологии духа" (IV, A) переведен и прокомментирован А.Кожевым в журнале "Mesures" (15 января 1939) под названием: Антиномия и зависимость самосознания (Перепечатано: Kojeve A. Introduction а la lecture de Hegel.Paris. Gallimard 1947. P.11-34)
 
[1] Bataille G. Hegel, la mort et le sacrifice // Oeuvres Completes. T. XII. Paris: Gallimard. 1988. P. 344. - Цитируемая работа представляет собой опубликованный в 1955 г. отрывок из более обширного сочинения, которое Батай думал посвятить идеям А.Кожева (1902-1968).
[2] Derrida J. L'Ecriture et la diffefence. Paris: Seuil. 1979. P. 371. - Перевод этой работы Деррида, выполненный А.Гараджой (См.: "Комментарии" 1993. N 2. С. 49-82), превосходен во многих отношениях, но несколько облегчен опущениями отдельных фрагментов текста, придающих оригиналу особую внутреннюю полемичность. Не считая эти сокращения "незначительными", я попытался построить свой комментарий исключительно на них.
[3] Ibid., p. 371-372
[4] Bataille G. De l'existentialisme au primat de l'economie (I) // Critique. 1947. N 19. P. 523.
[5] Bataille G. Methode de meditation // Oeuvres Completes. T. V. P. 218
[6] О роли всевидящего глаза в мысли Батая интересно писали Р.Барт, Ю.Кристева, М.Фуко, утверждавший, в частности: "Из конца в конец всего его творчества глаз был главной фигурой внутреннего опыта..." (См.: Foucault M. Preface a la transgression // Critique. 1963. N 195-196. P. 763).
[7] Bataille G. Oeuvres Completes... T. VII. P. 462. - Из автобиографической заметки. Употребление третьего лица в автобиографическом повествовании было одним из приемов трансгрессии самотождественности писателя.
[8] Bataillе G. Le Coupable // Oeuvres Copletes... T. V... P. 353.
[9] Foucault M. Оp. cit. P. 755.
[10] Ibid., P. 753.
 
Главная страница

2014-02-25 07:47:37 Иван
Если иметь квартиры в Одессе то можно пофилософствовать на любые темы.






Оставить комментарий:
Ваше Имя:
Email:
Антибот:  
Ваш комментарий: